Гроза надвигалась не с неба, а со стороны прихожей, где уже десять минут Григорий, мой муж, пытался помочь своей маме снять ботильоны. Звуки, доносившиеся оттуда, напоминали возню крупного зверя в слишком тесной норе.
Мои родители, Вера Павловна и Николай Петрович, сидели на диване в гостиной, выпрямив спины так, словно проглотили по аршину. Папа нервно поправлял галстук, который надевал исключительно на похороны и юбилеи, а мама гипнотизировала тарелку с заливным, будто ожидая, что рыба сейчас оживёт и уплывёт, избавив нас всех от этого вечера.
— Любочка, может, мне выйти помочь? — шепнула мама.
— Сиди, — отрезала я, расставляя приборы с точностью хирурга. — Там зона боевых действий. Гражданским вход воспрещён.
Мы поженились полтора года назад. Расписались тихо, без гостей — Гриша тогда сказал, что его мама в сложных отношениях со свадьбами, а мои родители жили за тысячу километров и приехать не смогли. Так и получилось, что знакомство семей откладывалось до сегодняшнего дня. И вот, свершилось.
В дверях появилась Клавдия Матвеевна. На ней было что-то бархатное, тёмно-бордовое, создающее впечатление, что в квартиру вплыл театральный занавес. В руках она сжимала пухлый фотоальбом, прижимая его к груди как скрижали Завета.
— Добрый вечер, — прогремела она, проигнорировав протянутую руку моего отца. — Гриша, у тебя тут душно. Вентиляция, видимо, как и в прошлом веке.
Мы сели за стол. Григорий суетился, разливая вино и потея так, что мне хотелось его вытереть. Свекровь окинула стол взглядом, полным скепсиса, и, не притронувшись к еде, водрузила альбом прямо поверх салфетницы.
— Я решила, — начала она тоном, не терпящим возражений, — что нам нужно быть честными друг с другом. Чтобы понять, в какую семью попал мой сын, вы должны знать его прошлое. Его золотое прошлое.
Она раскрыла альбом. С первой же страницы на нас смотрела блондинка с ослепительной улыбкой, сидящая за рулём кабриолета.
— Это Анжела, — торжественно объявила Клавдия Матвеевна. — Первая жена Гриши. Святая женщина.
Мама поперхнулась воздухом. Папа деликатно кашлянул. Я почувствовала, как внутри меня закипает холодная, спокойная ярость. Григорий замер с вилкой у рта.
— Анжела была не просто женой, — продолжала свекровь, переворачивая страницу. — Она была музой. Посмотрите, какой у неё профиль. Греческий! А как она готовила... Люба, это что, покупной майонез в салате? Анжела взбивала соус сама, венчиком, полчаса, не меняя ритма.
— Клавдия Матвеевна, — тихо произнесла я, — мы собрались знакомиться с моими родителями, а не обсуждать бывших жён.
— Прошлое нельзя вычеркнуть! — парировала она, тыча пальцем в фото, где Анжела в купальнике стояла на яхте. — Смотрите, какая талия. А какая она была хозяйка... У неё пыль боялась садиться на мебель. Не то что у некоторых.
Мой отец, человек мирный, попытался разрядить обстановку:
— Красивая девушка. Жаль, что не сложилось. А давайте выпьем за...
— Не сложилось, потому что её не ценили! — перебила Клавдия Матвеевна. — Анжела была ангелом. А вот фото с их венчания. Посмотрите на это платье. Французское кружево, ручная работа.
Она демонстративно пододвинула альбом к моей маме. Мама вежливо улыбнулась, но я видела, как у неё дрожит уголок губы. Это было унижение. Изощрённое, спланированное унижение моих близких в моём же доме.
— А это Анжела на даче. Видите эти розы? Она вырастила их силой своей любви! — вещала свекровь.
Я смотрела на Григория. Он сидел, опустив глаза в тарелку, и вяло ковырял котлету. Тряпка. В этот момент я его ненавидела почти так же сильно, как этот бархатный занавес напротив.
Чаша терпения переполнилась, когда она достала фото, где Анжела держит на руках кота.
— Даже животные её боготворили. А твой кот, Люба, на меня шипит. Животные чувствуют гнилую ауру.
Я встала. Спокойно, без резких движений. Подошла к Клавдии Матвеевне, закрыла альбом с глухим хлопком и взяла его в руки.
— Гриша, — сказала я голосом, в котором звенела сталь, — подай маме пальто.
— Что? — свекровь застыла с открытым ртом.
— Вечер окончен. Вы уходите. Сейчас.
— Ты меня выгоняешь? — взвизгнула она, багровея. — Из дома моего сына?!
— Из *нашей* квартиры, Клавдия Матвеевна. Мы с Гришей здесь хозяева, а вы — гостья, которую не звали с этим цирком. — Я направилась к прихожей и распахнула дверь. — Заберите свой архив, пока я не спустила его в мусоропровод.
— Гриша! Скажи ей! — взревела свекровь. — Или ты забыл, чьи деньги здесь вообще легли на первый взнос?
Григорий вжался в стул. Мои родители сидели ни живы ни мертвы.
— Или она уходит сейчас, — я посмотрела мужу прямо в глаза, — или ухожу я. Вместе с родителями. А ты остаёшься с мамой и картонной Анжелой. Выбирай.
Григорий поднял голову. В его глазах читался ужас, но страх потерять меня перевесил. Он встал, подошёл к вешалке, снял мамино пальто и молча протянул ей.
— Ты... ты предатель! — прошипела свекровь, выхватила пальто и альбом. — Ноги моей здесь не будет! Ты ещё приползёшь ко мне, когда эта выскочка поймёт, что без моих денег у вас ничего не было!
Дверь захлопнулась. Тишина в квартире стояла оглушительная.
— Простите, — выдохнул Григорий, обращаясь к моим родителям. И повернулся ко мне: — Нам надо поговорить.
Я подошла к столу, налила себе полный бокал вина и залпом выпила половину.
— Я слушаю.
Григорий заметался по комнате, взъерошенный, как воробей после кошачьей атаки.
— То, что мама сказала про деньги... Это правда. Первоначальный взнос за квартиру — почти треть её стоимости — дала она. Оформила как договор займа. По бумагам я должен ей эти деньги. Мы купили квартиру всего год назад, и я думал — это формальность, она же мама. А оказалось... Она держит меня на этом крючке. Говорит: если не буду делать, как она хочет, подаст в суд, потребует вернуть долг. А у нас таких денег нет. Придётся продавать квартиру.
— Но квартира в ипотеке, — не поняла я. — Мы платим вместе, это наша общая собственность.
— Именно! — подхватил он. — Ипотеку платим мы, это наше. Но если она взыщет долг, нам всё равно придётся продавать, чтобы расплатиться. Или годами выплачивать ей, кроме ипотеки. Я поэтому и молчал, когда она с этим альбомом... я боялся, что мы останемся на улице.
Моя мама ахнула и прижала руку к груди.
— Боже мой, — прошептала она. — Какое коварство. А этот альбом? Эта Анжела?
— Это она специально к сегодняшнему сделала, — Григорий махнул рукой. — Наняла какого-то студента-фотошопера, нашла в интернете фотки моделей, велела обработать, чтобы выглядело как старая семейная история. Хотела, чтобы вы ушли уничтоженными, а Люба чувствовала себя ничтожеством рядом с "идеальной прошлой жизнью". Реальной Анжелы она ненавидела люто — это из-за мамы, кстати, мы и развелись. А тут такую легенду придумала...
Я переваривала информацию. Значит, «святая Анжела» — фантом, созданный специально для сегодняшней казни. А настоящая война шла за квадратные метры. Свекровь не просто унижала меня — она напоминала, кто здесь настоящий благодетель.
— И что теперь? — спросила я. — Она ведь не остановится.
— Надо искать юриста, — уныло сказал Григорий. — Может, признают договор кабальным...
— Не надо юриста, — вдруг подал голос мой папа.
Он снял очки и начал протирать их с пугающей тщательностью. Эту привычку я знала с детства: папа собирался сказать нечто важное.
— Гриша, а ты помнишь точную дату, когда подписывал этот договор?
— Ну... — Григорий наморщил лоб. — Год назад. Пятнадцатое октября. В день, когда мы подписывали предварительный договор на квартиру.
Папа улыбнулся. И эта улыбка мне очень не понравилась — в хорошем смысле. Так он улыбался, когда на археологической практике находил древнюю монету.
— Люба, неси ноутбук.
Мы ничего не понимали. Папа открыл сайт суда, потом какой-то реестр, потом ещё один.
— Я, конечно, преподаю историю, — начал он неторопливо, — но моё хобби — нумизматика и... наблюдение за финансовыми потоками в нашем регионе. А кем, говоришь, работает твоя мама?
— Она была главбухом в строительном тресте, — ответил Григорий. — Но трест обанкротился года два-три назад.
— Именно, — кивнул папа и развернул к нам экран. — А теперь смотрите. Четырнадцатого октября, за день до вашей сделки, все счета Клавдии Матвеевны были арестованы в рамках дела о банкротстве этого треста. Следствие подозревало руководство в выводе активов.
— Но она дала мне наличные! — воскликнул Григорий. — Я сам видел, она сняла их в банке!
— В том-то и дело, — папа потёр очки. — Если счета были арестованы, снять крупную сумму официально она не могла. Значит, деньги либо были у неё в наличных заранее, либо...
— ...либо это деньги треста, которые она спрятала, — закончила я.
В комнате повисла пауза.
— А в договоре займа, который она заставила тебя подписать, — продолжил папа, — наверняка указано, что средства переданы «до подписания договора». То есть именно пятнадцатого октября. Но если она была под следствием и её счета заморожены, появление такой суммы наличных вызовет вопросы у прокуратуры. Откуда деньги? Не из активов ли обанкротившегося треста? Это уже уголовная статья.
Григорий смотрел на моего отца так, словно тот был не учителем истории, а волшебником.
— Вы хотите сказать...
— Она никогда не пойдёт в суд с этим договором, — закончил папа. — Потому что суд спросит: «Уважаемая Клавдия Матвеевна, а откуда у вас, при арестованных счетах, взялись такие деньги?» И тогда уже не мы, а она будет объясняться со следствием. Это бумажный тигр, Гриша. Твоя мать блефовала весь этот год.
Григорий вдруг рассмеялся. Сначала тихо, потом громче, истерично, до слёз. Это был смех человека, с которого сняли кандалы.
— Я люблю тебя, — сказал он мне, вытирая слёзы. — И твоих родителей. Господи, как я вас люблю.
Мы доедали оливье уже в совершенно другом настроении. Напряжение ушло, оставив после себя лёгкую усталость и чувство победы. Папа сидел довольный, как кот, объевшийся сметаны. Мама всё ещё прижимала руку к сердцу, но уже улыбалась.
Утром я нашла у двери забытую фотографию, выпавшую из альбома. На ней «Анжела» стояла на фоне Эйфелевой башни. Приглядевшись, я заметила, что у «Анжелы» на одной руке шесть пальцев — нейросеть, которой пользовался горе-фотошопер, ошиблась при генерации.
Я достала зажигалку. Пламя лизнуло глянцевый угол, и идеальная женщина с чужой жизнью свернулась в чёрный пепел.
Григорий подошёл сзади и обнял меня.
— Мама звонила, — сказал он. — Спрашивала, не нашли ли мы фото.
— И что ты ответил?
— Сказал, что Анжела улетела в космос. И связь там не ловит.
Мы рассмеялись. Воздух в квартире наконец-то стал чистым.
***
Договор займа до сих пор лежит у нас в сейфе. На всякий случай. Как напоминание о том, что даже самый страшный козырь в чужих руках может оказаться пустышкой, если знать, куда смотреть. Спасибо папе-историку и его любопытству.