Столица обрушилась на Катю какофонией звуков и пронизывающим до костей сквозняком. В этот город шальных состояний и чужого страха Катя привезла лишь облезлый саквояж из искусственной кожи да дикую жажду зацепиться за жизнь. Ею двигали не возвышенные иллюзии, а панический, леденящий душу ужас. Она бежала от участи собственной матери, которая методично сгорала на двух ставках ради куска хлеба. Наблюдая, как беспросветная нужда сжирает человеческое достоинство, Катя твердо решила вырваться и стать адвокатом.
Путь на юридический факультет превратился в фанатичную гонку. Вместо юношеских тусовок были бессонные ночи над сводами законов, красные от недосыпа глаза и бесконечная зубрежка. Однако жестокая реальность быстро расставила всё по местам: здесь ценились не знания в голове, а толщина конверта и связи родителей. Оказалось, что даже выдающегося ума недостаточно, если за тебя некому замолвить словечко.
Бумажные листы с именами счастливчиков на облезлой стене института казались смертным приговором. Задыхаясь от колотящегося сердца и оглушительного гомона абитуриентов, Катя искала себя в списках. Тщетно. Недобор составил ничтожную каплю — ровно ту, что перевесила чья-то взятка.
— Переживем... — произнесла она, глядя на свое бледное лицо в мутном стекле университетской уборной и плеская на щеки ледяную воду. Внутри всё сжималось от липкой паники, но она заставляла дрожащие губы шевелиться. — Пробьемся через год.
Об учебе по контракту не могло идти и речи — с таким же успехом можно было купить билет на Луну. Ценники в гастрономах взлетали космическими темпами, а жалких копеек, заработанных матерью на больничных утках и ночных замесах теста, едва хватало на выживание. Дома, при свете тусклой кухонной лампы, мать прятала истерзанные тяжелым трудом руки и обреченно предлагала выход.
— Дочка, давай я в долг возьму. У местных под залог нашей двушки, — тихо произнесла она, и в этой фразе сквозила готовность пойти на заклание. — Хоть какой-то смысл будет в моей жизни, если ты диплом получишь.
Перед глазами Кати мгновенно пронеслись картины неминуемого будущего: астрономические долги, угрозы, выбитые двери коллекторами.
— И думать забудь, — резко оборвала она мать. — В эту кабалу мы не полезем, даже не проси.
Так вместо просторных лекционных залов реальностью стала удушливая вонь фритюра в дешевом кафетерии у метро. Выбор пал на это место лишь потому, что оно находилось в двух шагах от ее арендованной комнаты, а на долгие переезды не оставалось ни финансов, ни энергии. Бытие съежилось до бесконечного «дня сурка»: ноющие от усталости ступни, короткое забытье в кровати и новая смена. Надежды стремительно затягивались жирной кухонной копотью.
В ту смену зал почти вымер, воздух отяжелел от табачного смрада. За крайним столиком задержалась лишь пара сомнительных субъектов в мешковатых олимпийках. Они громко ржали, осушая очередную бутылку спиртного, и их наглые голоса эхом били по стенам пустого заведения.
— Слышь, красавица! — прикрикнул один, с побагровевшей физиономией, вальяжно развалившись на пластиковом стуле. — Чего загрустила? Давай к нам, сообразим по маленькой!
Катя до побеления в пальцах вцепилась в свой поднос.
— Я вообще-то на смене, — процедила она сквозь зубы, стараясь быстрее прошмыгнуть за стойку.
— Ой, какие мы недотроги, не на экзамене поди! — заржал его напарник, сверкнув металлическим зубом. — Тормозни, пообщаемся. Западло, что ли, в хорошей компании время провести?
Резким движением он подался вперед и мертвой хваткой вцепился в ее руку. От боли и внезапного осознания своей полной беззащитности в пустом кафе у девушки перехватило дыхание.
— Пустите немедленно! — в отчаянии крикнула она, почти сразу срываясь на жалкий шепот. — Очень прошу...
— Хватит цену набивать, — забулдыга тяжело поднялся, загораживая проход и обдавая ее густым амбре из алкоголя и мерзкого парфюма.
— Уважаемые, — раздался вдруг ровный мужской голос, от которого пространство в забегаловке будто сжалось. — Представление подошло к концу.
У дверей застыла мужская фигура. Кожаная куртка облегала широкие плечи как влитая. Короткий ежик волос, волевое лицо и пронзительный, ледяной взгляд. Ни капли рисовки — лишь давящая аура хищного зверя, спугнувшего мелких стервятников.
Хмель с дебоширов слетел в секунду. Одного взгляда на незнакомца им хватило, чтобы оценить разницу в весовых категориях.
— Командир, да мы без претензий, — залепетал обладатель металлического зуба, торопливо отдергивая ладони. — Перепутали малость.
Торопливо бормоча извинения и сшибая мебель на своем пути, парочка вымелась на улицу. Дверь захлопнулась, отрезая пьяный кошмар от реальности. И только тогда Катю накрыло осознание пережитого ужаса.
— Благодарю вас... — дрожащим голосом выдавила она, обнимая себя за плечи, чтобы хоть как-то унять крупную дрожь.
— Пустяки, — мужчина едва заметно улыбнулся уголком губ, оставаясь на месте, чтобы не пугать её еще больше. — Эти шавки борзые только когда их много. Вам опасно сейчас бродить в одиночку. Давайте я вас провожу.
Она лишь молча кивнула. Строить из себя сильную и независимую не осталось никаких моральных резервов.
Они шагали по тротуарам, отдающим накопленное за день тепло. Мегаполис сбрасывал агрессивную дневную суету, превращаясь в лабиринт спящих бетонных коробок и фонарей. Поначалу они не разговаривали, но эта пауза не давила, а скорее дарила странное чувство защищенности.
— Меня Олегом зовут, — произнес он первым, внимательно осматривая черные провалы подворотен.
— Екатерина.
— Много времени уже гробите в этой... столовой?
— Месяцев шесть. Но по ощущениям — всю жизнь.
— Сомневаюсь, что вы о таком грезили.
Девушка издала нервный смешок, пнув подвернувшийся под ногу осколок кирпича.
— Я грезила о юриспруденции. Рвалась сюда за правосудием, планировала кодексы штудировать. Но у столицы оказались другие планы — тут решили, что разносить тарелки мне к лицу куда больше, чем сидеть на лекциях.
Олег лишь согласно качнул головой. В этом жесте не было картонной жалости — только суровое принятие человека, который сам не раз собирал свою жизнь по осколкам.
— Случается. Жизнь вообще любит ломать сценарии.
По дороге он скупыми мазками обрисовал свою жизнь: отслужил, недавно похоронил отца, с матерью отношения натянутые. Теперь вся его реальность сводилась к пропахшей машинным маслом автомастерской у моста, где он воскрешал убитые двигатели.
Когда они подошли к дверям ее парадной, от былого страха не осталось и следа — внутри разлилась удивительная легкость. В желтоватом свете уличного фонаря черты его лица казались вытесанными из гранита, однако взгляд излучал неожиданное тепло.
— Знаешь, у тебя такие глаза... — она запнулась на мгновение, подыскивая верное сравнение. — Словно за ними можно укрыться от всего мира. Как за глухой стеной.
Мужчина неловко усмехнулся, почесав затылок, — видимо, подобные слова в его адрес звучали нечасто.
— Я зайду за тобой на смену завтра? Провожу до дома, — предложил он прямо, без витиеватых прелюдий.
— Приходи.
Он действительно появился на следующий вечер. Никаких банальных букетов в шуршащей упаковке — вместо этого он всучил ей увесистый пакет с жесткой, кисло-сладкой антоновкой. «Для здоровья полезнее», — только и бросил он. И эти встречи стали регулярными.
Пару месяцев спустя Катя собрала свои немногочисленные пожитки и перебралась к нему. В этом шаге не было ослепляющей страсти, лишь выверенное, глубокое чувство безопасности. Олег транслировал ту самую молчаливую мужскую основательность, где громкие признания заменяются реальными делами.
Их совместная жизнь наладилась на удивление быстро. В тесной квартирке запахли домашние ужины, а все бытовые тяжести и душевные тревоги мужчина молчаливо переложил на свои плечи. Впервые за долгие годы Катя перестала ежесекундно держать круговую оборону. У них даже появился свой «банк» — жестянка из-под кофе, куда ссыпались общие сбережения. Разговоры о юридическом факультете вернулись, но уже в виде конкретной цели, а не призрачной фантазии.
— Давай сначала в ЗАГС сходим, — буднично произнес Олег однажды за чаем, словно речь шла о покупке картошки. — А следом и за твое обучение возьмемся. Не переживай, я всё обеспечу.
В их воображении уже рисовалась картина: тихое торжество для двоих и скромное, но красивое белое платье, которым можно будет порадовать мать.
Но хрустальный замок их благополучия разбился о сухой шелест бумаги. Выйдя из душа с полотенцем на влажных волосах, Катя застыла как вкопанная. В прихожей стоял Олег, сжимая в пальцах казенный конверт без обратного адреса.
— Что там пришло? — вырвалось у нее. Голос мгновенно осип, а внутри всё сковал леденящий ужас.
Вместо ответа он медленно развернулся и протянул ей распечатанный бланк. Строчки расплывались, но страшная суть ударила наотмашь. Повестка.
Олег шагнул вперед, крепко прижав ее к себе. От его одежды пахло родным домом и сдерживаемым отчаянием. В груди перехватило дыхание.
— Только без слез, малыш, — его голос гулко отдавался у нее в голове. — Это ненадолго. Сразу как вернусь — распишемся. Всё пойдет по нашему плану.
— Я тебя очень прошу... — она до побеления в костяшках вцепилась в его футболку. — Возвращайся ко мне живым. Слышишь? Только выживи.
Он гладил ее влажные пряди, натягивая на лицо ободряющую улыбку. Но глаза выдавали черную, липкую тоску: он до одури боялся потерять ту хрупкую жизнь, которую они едва успели создать.
Трое суток пролетели как одно мгновение. И вот уже шумный вокзал, едкий запах солярки и последние, судорожные объятия.
— Дождись меня, ладно? — глухо произнес он, зарывшись лицом в её волосы.
— Хоть целую жизнь буду ждать, — ответила она, хотя рев автобусного мотора уже заглушал её слова.
Машина рванула с места, и с этой минуты время сломалось. Оно растянулось в бесконечную, мучительную пытку ожидания. Мобильный телефон превратился в жизненно важный орган. Катя засыпала и просыпалась с ним в руке, вздрагивая от любой фантомной вибрации. Вскоре душевную измотанность дополнил странный физический сбой. От запаха утреннего кофе выворачивало наизнанку, реальность плыла перед глазами, а тело наливалось такой ватной усталостью, что хотелось упасть посреди улицы и уснуть. Решив, что нервы окончательно сдали, она отправилась в местную поликлинику.
В кабинете ультразвуковой диагностики пахло спиртом и было промозгло.
— Срок пять-шесть недель, — скучающим тоном констатировала врач, водя холодным прибором по ее коже.
Катя бездумно пялилась на разводы от высохшей воды на потолке. В голове шумело.
— Этого не может быть... Я же пью противозачаточные. Строго по графику.
Женщина в белом халате лишь безразлично пожала плечами, глядя в экран аппарата:
— Человеческое тело не механизм, девушка. Нервные срывы, переутомление — и все ваши гормоны дают сбой. Природа всегда найдет лазейку. Одевайтесь.
Выйдя в коридор, она прислонилась к холодной крашеной стене, жадно хватая ртом воздух, который вдруг стал густым. Осознание прошило ее от макушки до пят: несмотря ни на что, внутри нее завязалась новая жизнь. Хотелось разрыдаться, броситься бежать, кричать об этом Олегу, но телефон упорно молчал.
Эта глухая изоляция растянулась на семь дней. Семь суток чистого безумия, когда бездушный автоответчик монотонно повторял об отсутствии связи. Метания уступили место ледяному параличу. Вкус пищи исчез, а в грудной клетке поселился перманентный животный страх.
Визгливая трель смартфона разорвала квартирную тишину. От неожиданности Катя чуть не выронила кружку, хватая трубку дрожащими пальцами. На дисплее горело то самое имя, о котором она молилась все эти ночи.
— Олег! — сорванный крик сам вылетел из горла. — Где ты пропадал?!
— Спокойно, родная, я тут... — сквозь жуткие помехи пробивался его голос. Измученный, севший, но абсолютно живой. Колени предательски затряслись. — Я цел. Со связью беда была, вообще никак не пробиться. Ты сама как? Держишься?
Она осела на пол, прижавшись спиной к стене. Скрывать это дальше не было ни малейшей возможности. Огромная, переворачивающая мир правда сорвалась с ее губ.
— Я беременна, — выдохнула она в трубку.
На другом конце повисла звенящая, тяжелая тишина. Мгновение, другое... Катя слышала лишь бешеный стук собственной крови. А затем из динамика донесся тихий смех — в нем смешались абсолютное счастье и огромное облегчение.
— Боже мой, Катюша... — он говорил сбивчиво, словно задыхаясь от эмоций. — Ты даже не понимаешь... Это лучшее, что мне могли сейчас сказать. Мне это было нужно как глоток кислорода. Сын или дочка — вообще без разницы. Это наше чудо. Слышишь меня? Береги себя и малыша. Я землю грызть буду, но вернусь. У нас будет настоящая семья.
— Не нужно мне никаких колец, — плача навзрыд, шептала она. — Никаких белых платьев. Ты только живым вернись.
— Клянусь тебе. Я вернусь домой.
Однако после этого разговора наступили долгие полгода абсолютной, мертвой тишины.
Всё это время мобильный телефон оставался немым куском пластика, а заученная фраза автоответчика звучала как пытка. Измотанная бессонницей и тщетными попытками дозвониться, Катя в конце концов отправилась в местный военкомат.
В помещении витал затхлый запах старой бумаги и пыли, будто эпоха здесь сменилась, а воздух остался прежним. За столом сидел седой комиссар. Изрезанное глубокими морщинами лицо выдавало человека, привыкшего сообщать тяжелые вести. Он долго и молча перекладывал какие-то справки, упорно отводя взгляд.
— Документального подтверждения у нас пока нет, — глухо произнес он, не переставая тасовать бумаги. — Однако, по оперативным сводкам, ваш молодой человек числится в списках пленных.
Земля ушла у Кати из-под ног. Она мертвой хваткой вцепилась в столешницу, по спине пробежал ледяной пот.
— Что вы такое говорите... — прошептала она помертвевшими губами. — В плену? Как это вообще возможно?
Военком осекся на полуслове, его взгляд наконец сфокусировался на ней и опустился на округлившийся живот. В суровых глазах мелькнуло сочувствие.
— Вы ждете ребенка?
— Да, — едва слышно выдавила Катя, борясь с подкатывающим к горлу комком.
— Постарайтесь успокоиться. Вам категорически нельзя сейчас нервничать.
— Но почему я узнаю об этом только сейчас, и то — когда сама пришла?! — в ее голосе прорвалась горькая обида. — Почему мне никто не сообщил?
— Без стопроцентного подтверждения мы не имеем права ничего сообщать посторонним. А матери мы всё донесли, она была у нас на днях.
Новость о том, что мать Олега, много лет назад вычеркнувшая сына из своей жизни, вообще интересовалась им, ошеломила Катю едва ли не больше известия о плене. Она выбрела из военкомата в каком-то оцепенении. Колючий ветер бил в лицо, а в висках пульсировало: «Плен... мать... приходила».
Около подъезда ее ждала женщина. Безукоризненная укладка, дорогое кашемировое пальто, надменный взгляд — в ней не было ни капли сходства с убитой горем матерью.
— Екатерина? — бросила она властно.
— Да. А вы кто?
— Мать Олега. Татьяна Степановна.
Катя остолбенела. Перед ней стояла та самая женщина, о которой Олег предпочитал даже не вспоминать.
— И что вам от меня нужно?
— Буду кратка, — отчеканила гостья. — Эта жилплощадь была оформлена на мою мать. Она хотела переписать ее на внука, но умерла на прошлой неделе, так и не успев закончить с документами. По закону прямая наследница — я. Так что тебе придется освободить помещение. Прямо сейчас.
Внутри Кати всё сжалось от холода и возмущения.
— Вы хоть представляете, что бы сделал Олег, услышав это? — бросила она ей в лицо.
— Это уже не имеет значения. Он не вернется. А ты здесь никто и звать тебя никак. Ни печати в паспорте, ни прописки. А твое положение... — женщина брезгливо скользнула взглядом по ее животу, — в суде роли не сыграет.
— Да какая вы мать... — прошептала Катя сорвавшимся голосом.
— Даю тебе сутки на сборы! Не уберешься сама — вышвырну!! И не вздумай давить на жалость, на меня твои слезы не действуют.
Эта ночь стала продолжением ада. В бредовом сне она видела Олега: он бился о пуленепробиваемое стекло и кричал ее имя, а рядом стояла его ухмыляющаяся мать и позвякивала связкой ключей. Утро не принесло облегчения — Татьяна Степановна заявилась спозаранку, грубо выпроваживая невестку за дверь.
— Вещи в зубы и на выход. Твое время вышло, — скомандовала она.
Устраивать скандал не было ни сил, ни желания. Спешно покидав в сумку самое необходимое, Катя набрала номер своей единственной близкой подруги.
— Оль, я на улице, — глухо сказала она в трубку.
— Давай ко мне, перекантуешься пару недель, — без лишних вопросов отреагировала та. — А там решим, что делать.
— Спасибо тебе. Мне только дух перевести, а потом я к маме уеду.
Тем же вечером Катя стояла у окна в Ольгиной квартире, всматриваясь в темноту.
Подруга, плотнее запахивая махровый халат, придвинула к ней кружку с дымящимся чаем.
— Выпей, ты же вся синяя от холода, — Оля уселась напротив и внимательно посмотрела на нее. — И перестань смотреть в одну точку. Ты меня нисколько не стесняешь. Просто скажи, какие у тебя планы?
Катя обхватила кружку ледяными пальцами.
— Поеду к матери. Там мне будет легче дышать. Она уже комнату готовит... — фразы получались короткими, рваными, а взгляд был прикован к темной жидкости в чашке. — А здесь я как в клетке. Всё напоминает о нем. Я схожу с ума от этого ожидания, от тишины в телефоне. Эта неизвестность просто выедает меня изнутри.
Ольга немного помолчала и спокойно, без лишних сантиментов, произнесла:
— Значит, надо ехать. Раз чувствуешь, что так будет лучше — собирай вещи.
Под мерный перестук колес мегаполис, похоронивший её мечты о семейном уюте, оставался всё дальше позади. Катя бессмысленно смотрела в черное окно вагона, прижимаясь пылающим лбом к стеклу. На коленях лежал старенький казенный плед, а в руках она судорожно сжимала телефон, ставший источником непрерывной пытки. Раз за разом экран вспыхивал, но сети по-прежнему не было.
— Матушка-то в курсе, что возвращаешься? — поинтересовалась соседка по купе, седая женщина с участливым взглядом, вырывая девушку из тяжелых мыслей.
— Конечно, — криво усмехнулась Катя. — Ждет. Напекла всего, баню затопила.
— Вот и хорошо. В родных стенах любая хворь отступает, — резюмировала попутчица, отворачиваясь к переборке.
На крупной узловой станции состав замер надолго. Захотелось глотнуть свежего воздуха, да и ноги от долгого сидения гудели. Выйдя на стылый перрон, Катя поежилась. Из ближайшего ларька донесся сладкий аромат сдобы, пробудивший зверский аппетит. Она придерживала живот, ожидая своей очереди за выпечкой, когда сильный удар в плечо едва не сбил её с ног. Чей-то размытый силуэт рванул сумку. Пальцы разжались.
— Люди! Держите вора! Помогите! — сдавленно крикнула она, но грабитель уже растворился в вокзальной суете. В украденной сумке исчезла вся её жизнь: сбережения, обменная медицинская карта, паспорт.
В прокуренной дежурке местного отделения полиции царило равнодушие.
— Сама виновата, мамаша, — лениво констатировал сержант, царапая протокол скрипучей ручкой и даже не глядя на потерпевшую. — Меньше зевать надо было в толпе. С таким пузом дома сидят, а не по перронам гуляют. Следить надо за вещами.
Ответить было нечего. Состав умчался, следующий рейс ожидался лишь через сутки, а она осталась без копейки. И тут низ живота свело судорогой. Сначала тянущей, глухой, а затем тело пронзила такая дикая боль, что перед глазами поплыли черные круги.
— Умоляю... — Катя вцепилась в краешек грязного стола, чтобы устоять на ногах. — Мне срочно нужен врач. Кажется, я рожаю.
В приемном покое местного родильного отделения пахло хлоркой и безнадежностью. Дежурная медработница, от которой за версту разило вчерашним застольем, смерила её брезгливым взглядом.
— Паспорт и медкарту на стол, — рявкнула она.
— У меня вытащили всё на станции... — Катя с трудом хватала ртом воздух. — Сделайте что-нибудь, прошу вас...
— А я почём знаю, кто ты такая? — фыркнула женщина. — Может, у тебя сифилис или еще что похуже. Тут приличные роженицы лежат, а не бродяжки с улицы. Вызывай скорую, пусть в инфекционку везут или по месту прописки.
— Я же прямо тут упаду...
— Рожай на улице, дверь с той стороны, — отрезала акушерка, утыкаясь в свои журналы. Замок глухо щелкнул, отрезая путь к спасению.
Катя сползла по кафельной стене в коридоре. Ноги окончательно отказали. Жгучее унижение смешалось с невыносимыми физическими муками, сужая мир до тусклой лампочки на потолке.
И вдруг в кармане пальто ожил телефон — единственное, что не успели вырвать из рук. На экране высветился чужой номер. Онемевшие пальцы чудом сдвинули ползунок ответа.
— Малыш... Девочка моя... — раздался в динамике до боли знакомый голос. Хриплый, уставший. Живой!
— Олежка? — слезы хлынули градом, обжигая ледяные щеки. — Боже мой... Ты не погиб...
— Я здесь, всё позади. Нас обменяли. Я уже в пути к тебе, слышишь? Ты сейчас где? Почему плачешь, что стряслось?
— Олежка... — сознание начало проваливаться в серую пелену. — Меня твоя мама на улицу выгнала... Я к своей маме поехала, а на перроне обокрали... Ни документов, ни копейки... А сейчас схватки начались, и врачи меня гонят...
— Как гонят?! — в трубке раздался настоящий звериный рык. — Кто посмел?! Диктуй адрес! Катя, не молчи, где ты находишься?!
Из последних сил она выдохнула название улицы и провалилась в спасительное беспамятство.
На командном пункте Олег вскочил так резко, что стул с грохотом отлетел к стене. Он бросился к дежурному офицеру.
— Моя жена рожает на улице! Её из больницы вышвырнули! — кричал он, теряя остатки самообладания. — Сделайте хоть что-то, она там умрет без помощи!
Повидавший многое майор мрачно сжал челюсти:
— Мы тут кровь проливаем, а в тылу эти крысы над нашими женщинами издеваются...
Но тут из-за спины выросла внушительная фигура командующего. Генерал Орлов положил тяжелую ладонь на плечо обезумевшего бойца.
— Отставить панику! Своих не сдаем, а уж жен и подавно. Теперь это наша забота.
Без лишних сантиментов генерал выхватил у него из рук аппарат. Его голос ударил по связи, как артиллерийский залп:
— Срочно свяжите меня с главой Минздрава. Живо.
Диалог длился считанные секунды: город, номер клиники, фамилия роженицы. На том конце провода всё поняли моментально. Огромная государственная машина пришла в движение, сметая все бюрократические преграды.
Тревожный звонок из высших эшелонов власти застал руководителя областного центра за вечерним чтением. Лицо немолодого медика вмиг обескровило. Опустив расспросы, он сорвался с места, и уже через четверть часа покрышки его машины яростно завизжали у входа в клинику.
Девушка нашлась в промерзлом больничном холле. Она съежилась на ледяном полу, обняв колени, похожая на затравленного воробышка.
— Держись, милая, помощь пришла, — успокаивающе произнес доктор, аккуратно подхватывая ее на руки. — Твои мучения окончены.
Его внезапное появление в приемном отделении вызвало настоящую бурю. Сметая на пути опешивших охранников, главный врач с яростью урагана ворвался внутрь.
— Поднять реанимацию немедленно! — гаркнул он так, что зазвенели стекла в оконных рамах.
Увидев сжавшуюся дежурную акушерку, он обрушил на нее весь свой гнев:
— Ты в своем уме, ненормальная?! Ты кого на мороз выставила?! Если с матерью или младенцем хоть что-то пойдет не так — я тебя лично уничтожу!
События завертелись с невероятной скоростью. Каталку с Катей экстренно повезли в хирургию. Дальше были лишь слепящие софиты, лица в хирургических масках и удушливый запах медикаментов. Проваливаясь в наркозное небытие, она молилась только о том, чтобы ее малыш выжил.
Возвращение в реальность далось нелегко. Сквозь мутную пелену проступил силуэт дежурной сестры.
— Что с моим ребеночком? — прошептала Катя пересохшими губами.
— Успокойтесь, мамочка, — ласково отозвалась та. — Сынок ваш в инкубаторе. Крошечный совсем, но с характером. Выкарабкается.
Горячие слезы покатились по щекам. А немного погодя, когда она окончательно пришла в себя, зазвонил мобильный.
— Родная, ты жива! У нас мальчик! — кричал в трубку Олег, задыхаясь от счастья.
— Я еще даже не держала его... Это был такой кошмар, — голос Кати дрогнул.
— Ты моя героиня. Люблю тебя безумно. Ответь мне... выйдешь за меня?
— Да, Олег! Прямо сейчас бы вышла! — впервые за долгие месяцы в ее голосе зазвучал искренний смех.
На рассвете Катя выглянула в больничное окно. На белом снегу ярко-красными пятнами выделялись цветы. Прямо под ее окнами та самая хамоватая медработница, трясясь от пронизывающего ветра, старательно выкладывала из роз фразу с извинениями, собирая недоуменные взгляды редких прохожих.
Тем временем в кабинете заведующего густо пахло валериановыми каплями и сигаретным дымом. Хозяин помещения метался из угла в угол, яростно сминая подол белого халата. Виновница ночного инцидента жалась к косяку, опустив глаза в пол.
— Ты хоть осознаешь масштабы катастрофы, идиотка?! — главврач остановился и перешел на крик. — Это уголовщина! Тюрьма! Если бы они дали делу официальный ход... мы бы уже давали показания следователю!
Подчиненная открыла рот, чтобы оправдаться, но доктор с такой силой грохнул кулаком по столешнице, что зазвенело стекло графина.
— Закрой рот! Радуйся, что этот парень, который мог бы нас обоих сгноить, оказался благородным. Радуйся, что они не стали писать кляузы. Просто не захотели связываться с таким дерьмом.
Он с отвращением посмотрел на сжавшуюся женщину.
— Пойдешь и скупишь лучшие цветы в городе. И выложишь из них огромную надпись с покаянием под окнами ее палаты. Так, чтобы весь город видел твой позор.
— Иван Петрович, ну может как-то... — пискнула она.
— Ты еще смеешь перечить?! — взревел он, наливаясь кровью. — Радуйся, что ты моя племянница, иначе вылетела бы отсюда с волчьим билетом в ту же секунду! Марш выполнять! И молись, чтобы нас оставили в покое.
Эта процедура стала для нее настоящей экзекуцией. Снег обжигал руки, колючий ветер сек лицо, но самым невыносимым было чувство жгучего стыда. Раскладывая кроваво-красные цветы на грязном снегу, она ощущала на себе презрительные взгляды из окон. Закоченевшие руки не слушались, но она упорно продолжала, молясь лишь о том, чтобы это унижение хоть немного сгладило вину за закрытую перед беременной девушкой дверь.
Минул месяц.
В уютном домике Катиной мамы, спрятанном в глубине сонного пригорода, пахло выпечкой и печным дымом. Жизнь здесь текла размеренно и спокойно, вдали от городской суеты и тревог. Только ветер шумел в ветвях старых яблонь, да синело бескрайнее небо.
Олег наконец-то был дома. Он сильно изменился: у глаз залегли глубокие тени, движения стали резче, но тот самый взгляд — надежный и непоколебимый — остался прежним. Прижимаясь к плечу мужа и слушая тихое сопение маленького сына, Катя чувствовала абсолютную уверенность: все бури позади, и теперь они будут неразлучны.