Баночка с йогуртом «Альпийская свежесть» с семенами чиа и экстрактом маракуйи стояла на третьей полке холодильника. Точнее, должна была стоять. Теперь там зияла пустота, холодная и безнадежная, как взгляд Валентина.
Он стоял перед открытой дверцей в одних трусах, являя собой памятник поруганному гастрономическому эстетству. Валентин не был жадным, он просто любил порядок. Его порядок. В этом мире, полном хаоса, его йогурт был константой, наградой за тяжелый день менеджера среднего звена.
— Кристина! — его голос, обычно бархатный, сейчас напоминал скрежет металла по стеклу.
Кристина появилась в дверном проеме кухни, зевая и поправляя лямку шелковой ночной рубашки. Она выглядела непростительно спокойной для человека, совершившего святотатство.
— Что случилось, Валик? Пожар?
— Где он? — Валентин ткнул пальцем в пустую полку. — Где мой био-активный ужин?
Кристина моргнула, вспоминая.
— А, йогурт? Я съела. Час назад. Срок годности заканчивался завтра, я подумала…
Она не успела закончить мысль. Валентин почувствовал, как волна иррациональной, горячей ярости накрывает его с головой. Это был не просто йогурт. Это было неуважение. Это был плевок в душу его планированию. Три года брака вдруг сжались в одну эту пустую пластиковую баночку в мусорном ведре.
— Ты подумала? — тихо переспросил он, и в этой тишине было больше угрозы, чем в крике. — Ты вечно «думаешь», Кристина. То ты думаешь, что можешь брать мою машину без спроса, то ты думаешь, что мои деньги — это наши деньги. А теперь ты сожрала то единственное, что я просил не трогать.
Он шагнул к ней. Кристина отступила, наткнувшись бедром на стол.
— Вон, — сказал Валентин.
— Что? — она нервно хихикнула. — Валь, ты чего, из-за еды?
— Вон! — рявкнул он, хватая её за тонкое запястье. — Я устал кормить паразитов! Я вкалываю, я плачу ипотеку, я делаю ремонт, а ты даже йогурт мой оставить в покое не можешь! Пошла вон, проветрись!
Он тащил её к выходу с целеустремленностью бульдозера. Кристина упиралась, её тапочки скользили по ламинату.
— Валентин, ты больной! Там ноябрь! Я в сорочке!
Щелчок замка прозвучал финальным аккордом. Валентин вытолкнул жену на лестничную площадку и с наслаждением захлопнул тяжелую металлическую дверь. Затем, для верности, провернул задвижку «ночной сторож».
Тишина в квартире стала упоительной. Он вернулся на кухню, налил себе воды и почувствовал себя хозяином жизни. Конечно, через полчаса он пустит её обратно. Пусть померзнет, подумает над своим поведением. Это воспитательный момент. Необходимая мера.
Но через полчаса в дверь никто не позвонил. И через час тоже. Валентин посмотрел в глазок — площадка была пуста. «К соседке пошла, к этой старой грымзе с пятого этажа», — решил он и со спокойной совестью лег спать. Он преподал урок, и этот урок будет усвоен.
***
Утро началось не с кофе, а с грандиозных планов. Валентин проснулся с ощущением невероятной легкости. Вчерашняя вспышка гнева трансформировалась в холодную решимость. Хватит. Раз она ушла — пусть там и остается. Он давно чувствовал, что достоин лучшего.
Он достал из шкафа большие черные пакеты для строительного мусора. Методично, напевая под нос что-то бравурное, Валентин начал сгребать вещи Кристины. Косметика полетела в пакет с глухим стуком. Платья, джинсы, белье — всё отправлялось туда же.
К десяти утра в коридоре стояли три пухлых черных мешка. Валентин вызвал слесаря, чтобы сменить личинку замка. «Мало ли, у неё есть ключи, а я не хочу сцен», — рассудил он. Слесарь приехал быстро, сделал всё за пятнадцать минут и, получив оплату, удалился.
Валентин заварил себе кофе и сел в кресло, предвкушая новую, свободную жизнь. Он представлял, как Кристина будет звонить, плакать, извиняться, а он будет великодушно, но твердо объяснять ей условия развода.
Звонок в дверь раздался ровно в 11:00.
Валентин усмехнулся. Пришла. Быстро, однако. Он не спеша подошел к двери, поправил домашнюю футболку и распахнул её, готовясь произнести заготовленную речь о неприкосновенности личного пространства.
На пороге стояла Кристина. Но не заплаканная и дрожащая, как он ожидал. Она была одета в джинсы и свитер (очевидно, одолженные у той самой соседки), а вид имела такой, словно пришла не домой, а в налоговую инспекцию с аудиторской проверкой.
А за её спиной, закрывая собой панораму подъезда, стоял капитан полиции. Широкий, как шкаф, и мрачный, как осеннее небо.
— Добрый день, — прогудел капитан, не дожидаясь приглашения. — Гражданин Белов Валентин Игоревич?
Валентин растерялся. Сценарий трещал по швам.
— Да, это я. А в чем дело? Если это по поводу семейной ссоры, то мы сами…
— Поступило заявление о незаконном препятствовании доступу в жилое помещение и самоуправстве, — монотонно произнес полицейский, доставая папку.
Валентин нервно хохотнул.
— Какое самоуправство? Это моя жена. Мы повздорили. Я сейчас отдам ей вещи, — он кивнул на черные мешки в коридоре. — Видите? Я уже всё собрал. Она здесь больше не живет.
Кристина молча прошла мимо него в квартиру. Валентин попытался преградить ей путь, но капитан положил тяжелую руку ему на плечо.
— Гражданин, отойдите.
— В смысле «отойдите»? — возмутился Валентин, стряхивая руку. — Это моя квартира! Я собственник! Я имею право не пускать сюда посторонних! Кристина, забери свои мешки и вали!
Кристина остановилась посреди гостиной и впервые посмотрела на него. В её взгляде не было ни страха, ни злости. Только усталое, брезгливое любопытство, с каким рассматривают раздавленного таракана.
— Валя, — сказала она мягко. — Ты идиот?
— Что?!
— Документы, — коротко бросил полицейский.
Валентин метнулся к комоду, выхватил паспорт и свидетельство о браке.
— Вот! Прописка! Вот штамп! Я здесь живу пять лет! Я плачу за всё!
Капитан взял паспорт, лениво пролистал его и вернул обратно. Затем достал из своей папки лист бумаги с гербовой печатью и протянул Валентину.
— Ознакомьтесь. Решение районного суда от двенадцатого августа сего года. Вступило в законную силу.
Валентин взял бумагу. Буквы плясали перед глазами. «Иск о признании утратившим право пользования жилым помещением… удовлетворить… снять с регистрационного учета… выселить…».
— Что это? — прошептал он. — Какое выселение? Какого августа?
— Квартира принадлежит гражданке Вороновой Тамаре Павловне, — пояснил капитан, кивая на Кристину (Воронова — девичья фамилия её матери). — Вашей тёще, если я правильно понимаю.
— Ну да, тёще, — Валентин начал потеть. — Но мы договорились! Мы семья! Я здесь ремонт делал! Я в эту квартиру душу вложил!
— А мама вложила деньги, — подала голос Кристина. — Валя, ты помнишь, что ты подписывал два года назад, когда просил у мамы деньги на свой «гениальный» стартап с криптовалютой?
Валентин замер. Воспоминание ударило его под дых. Тот самый договор займа. Тёща дала ему крупную сумму, но с условием. Он, не читая, подмахнул какие-то бумаги у нотариуса, уверенный, что его бизнес-схема принесет миллионы через месяц. Бизнес прогорел за неделю.
— Ты подписал обязательство, — продолжала Кристина, разглядывая свой маникюр. — Если не возвращаешь долг в течение года, то добровольно выписываешься и отказываешься от любых претензий на проживание. Мама подала в суд полгода назад. Повестки приходили, Валя. Ты их просто выбрасывал вместе с рекламой пиццы. Ты же у нас выше бытовых мелочей.
— Но я… я муж! — Валентин попытался зайти с козырей. — Семейный кодекс! Совместно нажитое имущество!
— Квартира куплена мамой до брака, — отрезала Кристина. — А ремонт… У тебя есть чеки? Ах да, ты же платил наличными «шабашникам», чтобы сэкономить. Или переводил с моей карты.
Ситуация менялась стремительно, как узоры в калейдоскопе. Только что он был барином, выгоняющим нерадивую холопку, а теперь стоял посреди чужой гостиной в трусах и футболке, будучи юридически никем. Бомжом с амбициями.
— Кристина, — голос Валентина дрогнул и сменил тональность на жалобную. — Ну зачем ты так? Ну вспылил. Ну с кем не бывает? Давай поговорим нормально. Пусть товарищ полицейский уйдет, мы же родные люди. Я сейчас распакую вещи…
— Не надо, — остановила она его. — Вещи упакованы отлично. Спасибо, ты сэкономил мне время.
— В смысле? — не понял Валентин.
И тут произошел тот самый поворот событий, которого он никак не мог ожидать. Кристина подошла не к своим пакетам, а к шкафу-купе. Открыла его и достала оттуда спортивную сумку Валентина. Пустую.
— Собирайся, Валя. У тебя десять минут. Товарищ лейтенант проследит.
— Ты меня выгоняешь? — он вытаращил глаза. — Из-за йогурта?!
Кристина рассмеялась. Это был сухой, невеселый смех.
— Йогурт? Боже, Валя, ты действительно думаешь, что дело в йогурте? — Она покачала головой. — Я терпела твои придирки, твою жадность, твое нарциссическое самолюбование три года. Я терпела, что ты живешь в квартире моей матери и ведешь себя так, будто ты тут царь и бог. Но вчера… Вчера, когда ты вышвырнул меня раздетую на мороз, я поняла одну вещь.
Она подошла к нему вплотную.
— Ты не мужчина, Валя. Ты — истеричка, охраняющая холодильник. Мама выиграла суд месяц назад, но я просила её не давать ход исполнительному листу. Думала, у нас кризис, наладится. Жалела тебя. Но вчерашний вечер… Он стал последней каплей. Или последней ложкой, если тебе так понятнее.
Валентин посмотрел на полицейского в поисках мужской солидарности. Капитан с каменным лицом поигрывал дубинкой.
— Гражданин, время идет. Препятствование исполнению решения суда чревато административным арестом.
Валентин заметался. Он хватал джинсы, носки, ноутбук. Руки тряслись. Он пытался впихнуть свою жизнь в одну спортивную сумку. В голове не укладывалось: как так? Вчера он был вершителем судеб, а сегодня его выкидывают, как использованную салфетку.
— Я заберу телевизор! — взвизгнул он, натягивая ботинок. — Я его покупал!
— У тебя чек есть? — равнодушно спросила Кристина, прислонившись к косяку.
— Ты знаешь, что он мой!
— Я знаю, что он висит на стене квартиры моей матери. И по закону всё, что неотделимо без ущерба для ремонта… Впрочем, забирай. Подавись своим телевизором. Только кронштейн оставь, дырки в стене мне не нужны.
Валентин, пыхтя, сдергивал плазму со стены. Он чувствовал себя униженным, растоптанным, но в то же время в нем кипела злоба. Он им покажет. Он найдет адвоката. Он отсудит каждый гвоздь!
Через пятнадцать минут он стоял на лестничной площадке. В одной руке сумка, под мышкой — огромный телевизор без коробки, шнур от которого волочился по грязному полу.
Кристина стояла в дверях. Та самая Кристина, которую он считал аморфной и безвольной. Сейчас она выглядела как Фемида, только без повязки на глазах и с очень злым прищуром.
— Валя, — окликнула она его, когда он уже нажал кнопку вызова лифта.
Он обернулся, надеясь увидеть раскаяние. Может, она одумалась? Может, сейчас позовет назад?
Кристина сунула руку в карман джинсов и достала что-то маленькое. Она подбросила предмет в воздухе и поймала. Это были ключи. Те самые, новые ключи, которые он утром отдал слесарю.
— Ты забыл сдать комплект, — сказала она. — И кстати. Тот йогурт? Он был просрочен на неделю. Я его выбросила, чтобы ты не отравился. Но ты даже не заглянул в мусорное ведро, прежде чем вытолкать меня за дверь.
Лицо Валентина вытянулось. Лифт звякнул, открывая двери, но он не мог сдвинуться с места.
— Прощай, Валя. Счастливого пути в светлое будущее.
Дверь захлопнулась. Лязгнул замок.
Валентин остался стоять в подъезде. Телевизор оттягивал руку, провод змеей обвивал ногу. Из-за соседской двери выглянула Лариса, та самая «грымза», и с нескрываемым удовольствием осмотрела его фигуру.
— Что, сосед, переезд? — ехидно поинтересовалась она. — Далеко собрались?
Валентин не ответил. Он смотрел на закрытую дверь своей бывшей квартиры и понимал, что самый дорогой йогурт в его жизни стоил ему не сто рублей, а три года жизни и двухкомнатной квартиры в центре.
Он вошел в лифт. Зеркало отразило растрепанного мужчину с безумными глазами, прижимающего к груди черный экран телевизора, в котором отражалась его собственная глупость.
На улице шел дождь со снегом. Валентин вышел из подъезда, поставил телевизор прямо в лужу и сел на скамейку. Телефон пискнул. Пришло уведомление от банка: «Оплата услуг ЖКХ за ноябрь. Сумма списана». Автоплатеж.
Валентин запрокинул голову и истерически рассмеялся, пугая проходящих мимо голубей. В этой ситуации была какая-то высшая, хоть и жестокая, справедливость.
А в квартире на третьем этаже Кристина достала из пакета, который принесла с собой, баночку йогурта. Свежего. Села на диван, вытянула ноги и с наслаждением сорвала фольгу. Жизнь, определенно, начинала налаживаться.