Погода в октябре в горах — это лотерея. С утра было ясно и холодно, под ногами хрустел иней, и Маша думала о том, что нужно попросить Семёныча починить наконец крышу на кордоне, пока не пошли снега. Семёныч был сторожем, мастером на все руки и человеком, который всё всегда обещал и редко делал.
Мужчину она увидела метров за двести.
Сначала подумала — упавшее дерево. Потом — куча одежды, туристы иногда бросали всякое. Потом подошла ближе и поняла.
Он лежал у подножья каменной осыпи, лицом вверх, руки раскинуты. Одет для города, не для гор — куртка тонкая, ботинки кожаные, мокрые насквозь. Без рюкзака, без снаряжения. Живой — она сразу проверила пульс, он был, слабый, но ровный. На виске кровь, засохшая уже.
— Эй, — сказала она и потрясла его за плечо. — Слышишь меня?
Он не отреагировал.
Маша достала рацию.
— Семёныч, ответь.
Шорох, потом недовольный голос:
— Чего?
— На северном склоне, у третьей осыпи, мужчина без сознания. Вызывай скорую в посёлок, пусть едут к нижнему кордону. Сам запрягай лошадь и выезжай ко мне.
— Скорую? Маш, они раньше чем через час...
— Семёныч, я сказала — запрягай.
Она убрала рацию и присела рядом с мужчиной. Лет сорок пять, может, чуть больше. Лицо обветренное, но не от гор — просто уличное, городское. Под курткой пиджак. Пиджак в горах.
— Ну и что ты тут делаешь, — сказала она вслух, ни к кому не обращаясь.
Пока ждала Семёныча, укрыла его своей запасной флисовой курткой, которую всегда носила в рюкзаке. Проверила зрачки — фонариком, как учили на курсах первой помощи, которые она проходила трижды за восемь лет. Зрачки реагировали. Перелом шеи исключила — пощупала осторожно. Голова цела, если не считать виска.
Семёныч приехал через сорок минут на старой кобыле Зорьке, которую в заповеднике держали именно для таких случаев.
— Вот это да, — сказал Семёныч, слезая. — Откуда он тут?
— Не знаю. Помогай.
Погрузили аккуратно. Мужчина застонал, когда его переворачивали, но в сознание не пришёл. Маша шла рядом с лошадью и придерживала его голову, чтобы не болталась.
Скорая приехала в посёлковую больницу почти одновременно с ними. Фельдшер Клавдия Ивановна, которая работала здесь уже тридцать лет и видела всякое, осмотрела мужчину деловито и сказала:
— Сотрясение, переохлаждение, ссадины. Серьёзного ничего. Повезло твоему находке.
— Он не мой, — сказала Маша.
— Документов нет, телефона нет. Ты его нашла — ты и занимайся пока.
— Клавдия Ивановна...
— Маш, у меня сегодня утром бабка Пелагея с давлением, дед Фёдор с ногой, и теперь вот это. Посиди хоть.
Маша посидела.
Он пришёл в сознание часа через два. Маша как раз допивала уже третий стакан чаю из автомата в коридоре, когда из палаты позвали.
Мужчина лежал и смотрел в потолок. Потом перевёл взгляд на неё.
— Где я? — спросил он.
— Посёлковая больница. Нижние Выселки.
— Нижние... — он попробовал сесть, поморщился.
— Лежите, — сказала Маша. — Сотрясение.
— Я помню, что поскользнулся. На камнях.
— На осыпи. Вы были на третьей осыпи северного склона. Без снаряжения, без тёплой одежды, без телефона.
— Телефон выпал, наверное. — Он снова попробовал приподняться. — Мне нужно позвонить.
— Сначала лежите. Потом позвоните.
Он посмотрел на неё.
— Вы меня нашли?
— Я.
— Спасибо.
— Пожалуйста. Как вас зовут?
— Андрей. Андрей Викторович Соколов.
Фамилия Маше ничего не сказала.
— Маша, — ответила она. — Работник заповедника. Как вы вообще оказались на северном склоне в кожаных ботинках?
— Я приехал вчера вечером. Хотел посмотреть... в общем, хотел осмотреться. Зашёл не туда.
— Не туда — это мягко сказано. Там нет туристической тропы. Там вообще посторонним нельзя.
— Я знаю, — сказал он.
— Откуда?
Он немного помолчал.
— Из документов.
Это был странный ответ, но Маша не стала уточнять. Клавдия Ивановна вошла, выгнала её из палаты и занялась пациентом. Маша вернулась в коридор.
Вечером, когда уже собиралась уходить, он попросил её зайти.
— Мне нужна помощь, — сказал он без предисловий. — Телефон я потерял. Личные вещи — в машине, машина у въезда в заповедник. Есть кто-нибудь, кто мог бы привезти?
— Семёныч привезёт. Ключи где?
— Бардачок открыт. Серая машина, прямо у шлагбаума.
Маша позвонила Семёнычу. Тот поворчал для порядка, но съездил.
Когда Семёныч привёз сумку, Маша занесла её в палату. Мужчина достал запасной телефон, позвонил куда-то — коротко, по-деловому. Сказал, что задержится на день-два. Что всё в порядке.
— Вы из Москвы? — спросила Маша.
— Да.
— По делам к нам?
Он посмотрел на неё.
— По делам, — подтвердил он.
Клавдия Ивановна сказала, что минимум два дня — постельный режим, потом посмотрим. Маша возвращалась на следующий день просто — надо было отдать свою флисовую куртку, которую у него забрали и оставили в палате. Куртка была рабочая, ей нужна была.
Андрей Викторович сидел уже, читал что-то на телефоне. Выглядел лучше.
— Куртка, — сказала Маша.
— А, да. — Он кивнул на тумбочку. — Спасибо, что дали.
— Не за что. Как голова?
— Терпимо.
Она взяла куртку и уже собиралась уходить, когда он спросил:
— Вы давно здесь работаете?
— Восемь лет.
— И как вам?
— Нормально. Работа как работа.
— Вам нравится заповедник?
Маша остановилась. Вопрос был какой-то странный.
— Нравится, — сказала она. — Это же очевидно, иначе зачем здесь сидеть восемь лет.
— Не всем очевидно.
— Кому не очевидно, те уходят. Или не приходят.
Он кивнул и снова уставился в телефон. Маша ушла.
Семёныч её встретил у кордона с видом человека, которому известно нечто важное.
— Ты знаешь, кто этот твой найдёныш? — спросил он.
— Андрей Соколов. Из Москвы.
— Это я уже понял, когда вещи привозил. Там в бардачке папка была, я не специально, она открытая лежала. Он из министерства природных ресурсов. Проверяющий.
Маша остановилась.
— Какой проверяющий?
— Комиссия у нас через три недели. Разве ты не знала? Директор же говорил на собрании — из министерства приедут, будут решать, оставлять заповедник в нынешнем статусе или переводить под региональное управление.
Маша знала. Она просто не думала, что это случится так скоро и что человек приедет вот так — один, без предупреждения, в кожаных ботинках.
— И что в этой папке? — спросила она.
— Маш, я не читал.
— Семёныч.
— Ну, бегло посмотрел. Там карты, схемы. И что-то про перепрофилирование.
Слово было неприятным. Маша хорошо знала, что оно означает в применении к заповедникам. Сначала перепрофилирование, потом сокращение охраняемой зоны, потом — как повезёт.
Она вернулась в больницу на следующий день. Не за курткой, куртка была уже дома.
Андрей Викторович смотрел в окно. За окном была гора — та самая, с осыпью, только с другой стороны. Отсюда она выглядела красиво.
— Значит, вы из министерства, — сказала Маша, не здороваясь.
Он обернулся. Выражение лица не изменилось — ни виноватого, ни удивлённого.
— Семёныч рассказал, — добавила она.
— Я и сам собирался, — сказал он.
— Когда? После того как выпишетесь и уедете?
— Нет. Сегодня.
Маша села на стул у окна.
— Что за перепрофилирование?
— Пока ничего не решено.
— Но рассматривается.
— Рассматривается.
— И вы приехали посмотреть, что тут и как.
— Да.
— Один, без предупреждения.
— Я не люблю, когда к проверке готовятся, — сказал он. — Тогда видишь не как есть, а как хотят показать.
Маша посмотрела на него.
— И что вы увидели? До того как упали.
— Немного успел. Въезд, нижний кордон, пару километров троп. Потом решил срезать через склон. Как видите, не лучшее решение.
— Без снаряжения в горах вообще нет лучших решений, — сказала Маша. — Ни через склон, ни через осыпь.
— Принято.
Они помолчали. За окном гора стояла совершенно спокойно — как стояла тысячу лет и собиралась стоять ещё столько же.
— Что значит перепрофилирование для нас практически? — спросила Маша.
— Зависит от варианта. В лучшем — смена управления и часть территории открывается для туристического использования.
— А в худшем?
Он немного помедлил.
— Сокращение зоны. Часть земли под региональные нужды.
— Под какие нужды?
— Это уже решает регион, не мы.
— Регион у нас тут решает по-своему, — сказала Маша. — Лет пять назад от соседнего заказника отрезали полосу под дорогу. Дороги до сих пор нет, зато делянка есть.
Он смотрел на неё и не возражал.
— Вы написали уже что-нибудь в свою папку? — спросила она.
— Нет. Я только приехал.
— Тогда, пока вы лежите здесь, у вас есть время. Я могу показать вам заповедник — не то, что обычно показывают комиссиям. Настоящее. Если хотите.
— Вы хотите меня убедить.
— Я хочу, чтобы вы видели то, о чём принимаете решение, — сказала она. — Это разные вещи.
Он посмотрел на неё долгим взглядом.
— Договорились, — сказал он.
Клавдия Ивановна выпустила его через два дня. Маша ждала у входа с двумя рюкзаками — нормальным снаряжением, которое взяла на кордоне, и запасными ботинками треккинговыми, одолженными у Семёныча.
— Нога сорок третья? — спросила она.
— Сорок третий, — подтвердил он.
— Семёныч такой же. Надевайте, ваши не годятся.
Они прошли в тот день километров двенадцать. Маша показывала и объясняла — не как экскурсовод, а как человек, который знает каждый поворот. Вот тут зимуют олени, вот следы медведя, вот родник, который не замерзает даже в феврале. Вот граница, где заканчивается охраняемая зона и начинается то, что уже успели вырубить лет десять назад — стоит посмотреть, чтобы понимать разницу.
Он смотрел и молчал. Вопросы задавал конкретные, без лишних слов.
— Сколько людей здесь работает?
— Постоянно семь. Летом ещё трое сезонных.
— Волонтёры бывают?
— Каждое лето. В этом году двадцать три человека приехали.
— Откуда?
— Со всей страны. Один из Владивостока был, двое из Питера. Молодые в основном, студенты.
На обратном пути он споткнулся на корне, она успела подхватить его за рукав — инстинктивно.
— Осторожно, — сказала она. — Голова ещё кружится?
— Немного. Уже меньше.
— Надо было подождать ещё день.
— Вы сами предложили сегодня.
— Вы сами согласились.
Они шли молча ещё немного.
— Маша, — сказал он, — я не враг заповеднику.
— Я не говорила, что враг.
— Но думали.
Она не ответила.
— Комиссия приедет в любом случае, — сказал он. — Это не я решаю, и не отменить. Но то, что я напишу в заключении, имеет вес. Я хочу, чтобы оно было точным.
— Точным — это значит каким?
— Таким, каким оно должно быть. Исходя из того, что есть.
Маша остановилась. Они стояли на гребне небольшого холма, откуда была видна долина — рыжая, осенняя, с полосой реки посередине. Красиво было так, что даже говорить не хотелось.
— Здесь весной цветёт что-то? — спросил он.
— Рябчики. Целые поляны. В мае приезжайте — сами увидите.
— Приеду, — сказал он.
Она покосилась на него — не поняла, серьёзно или нет. Лицо было серьёзным.
Вечером Семёныч накрыл на кордоне — картошка, солёные грибы, чай. Андрей Викторович ел молча и с удовольствием. Семёныч рассказывал что-то про медведицу, которая в августе повадилась к пасеке. Маша слушала и думала о том, что два дня назад тащила этого человека на лошади и понятия не имела, что он за человек.
— Вы часто вот так ездите? — спросила она. — Одни, без предупреждения?
— Стараюсь.
— И часто падаете?
— Первый раз, — сказал он.
— И как впечатления?
— Познавательно, — ответил он серьёзно, и Семёныч засмеялся.
Утром Андрей Викторович уезжал. Маша вышла проводить — не из вежливости, просто так получилось, оба вышли одновременно.
— Когда комиссия? — спросила она.
— Через восемнадцать дней.
— Мы будем готовы.
— Я знаю, — сказал он. — Вы всегда готовы, я уже понял.
Он открыл машину, положил сумку. Потом обернулся.
— Маша, я не обещаю результата. Я не в праве обещать.
— Я не прошу обещаний.
— Но я обещаю, что напишу то, что видел. Точно.
— Этого достаточно, — сказала она.
Машина уехала. Семёныч встал рядом и проводил её взглядом.
— Нормальный мужик, — сказал он с некоторым удивлением. — Я думал, московский чиновник — это знаешь...
— Знаю, — сказала Маша.
— А этот ничего.
Маша вернулась в кордон, взяла журнал и начала писать отчёт за среду. Обход северного склона, проверка кормушек. В разделе «особые происшествия» написала: обнаружен пострадавший, оказана первая помощь, передан медикам.
Потом подумала и добавила: состояние удовлетворительное, выписан, выехал самостоятельно.
Убрала журнал. Налила чай.
За окном гора стояла на месте — спокойная, рыжая, своя.