На широкой двуспальной кровати лежал пожилой мужчина. Он лежал, осунувшийся и пожелтевший, уставившись мутным взглядом в побелку потолка. Рядом, на кресле, которое продавилось до самой пружины, сидела его дочь, Галина.
Галина была женщиной крупной, властной, с пронзительным взглядом, который, казалось, просверливал человека насквозь. Она не плакала. Галя вообще не была сентиментальна. Смерть отца была для нее лишь вопросом времени и, что греха таить, хотелось бы побыстрее. Она сидела, поджав тонкие губы, и смотрела не на умирающего, а на дверь, ожидая, когда же придет дочь.
Лариса появилась на пороге почти беззвучно, но ее присутствие мгновенно заполнило комнату виноватой напряженностью. Худенькая, с затравленным выражением лица, Лара принесла в пакете апельсины и батон нарезного.
– Ааа, явилась, – голос Галины прозвучал как скрежет металла по стеклу. – Пока тебя тут ждешь, отец преставиться два раза успеет. На работе была? Велика важность – кассир в «Пятерочке».
– Мам, я сразу после смены, – тихо ответила Лариса, ставя пакет на пол. – Ты как тут? Врачи что говорят?
– А что врачи? Врачи одно говорят: готовьтесь. Я и готовлюсь. Ты бы лучше о матери подумала, что давно сменить меня надо. Твой-то где? Опять на диване валяется?
– Толик на смене, он завтра приедет, – Лариса подошла к кровати и осторожно поправила сползшее одеяло.
Дед слабо шевельнул рукой, и ей показалось, что он хочет что-то сказать, но с губ сорвался лишь нечленораздельное мычание.
– Приедет он, – передразнила Галина. – Пусть лучше работу нормальную найдет. У него же руки не из того места растут. Машину купил старую, развалюху. Лучше бы квартиру снял приличную, а не ту конуру, где вы сейчас живете.
Лариса промолчала. Спорить с матерью было бесполезно. За двадцать пять лет жизни она усвоила это правило железно. Если мама сказала, что борщ пересолен – значит, он пересолен, даже если ты его вообще не солила. Если мама решила, что Толик – никчемный человек, значит, так оно и есть.
Лариса позволила себе лишь одну вольность в жизни – выйти замуж по любви, вопреки воле мамы. И за это «преступление» она расплачивалась каждый день, выслушивая бесконечные нотации и ядовитые комментарии.
Дед Николай пережил эту ночь. Но наутро, когда за окном забрезжил серый рассвет, его сердце остановилось. Галина тут же переключилась в режим боевой готовности. Она стала главным распорядителем его скромных похорон, а заодно и будущего наследства.
– Поминки будем дома делать, – заявила она Ларисе, когда они вышли из морга. – В двухкомнатной места хватит. Водку, мясо и крупы купишь ты. Деньги то есть? Небось, твой Толик опять зарплату на свои железяки спустил?
– Мам, у нас есть деньги, я куплю, – покорно кивнула Лариса, хотя внутри у нее все сжалось.
Деньги, которые они с Толиком откладывали таяли с катастрофической скоростью. Галина никогда не спрашивала, есть ли у них средства, она просто ставила перед фактом.
Похороны прошли чинно, по-советски: много водки, жирные блины, рыдания каких-то дальних родственниц, которых Лариса видела первый раз в жизни. Галина держалась величественно, как королева на аудиенции. Она принимала соболезнования с таким видом, будто ей отдают дань уважения. А потом все напились, и двоюродный брат Галины, дядька Витя, полез целоваться к Ларисе, пока Толик, красный от злости и выпитого, не оттащил его за воротник.
– Нормальные у тебя родственнички, – буркнул он жене, когда они, наконец, вырвались из душной квартиры Галины на свежий воздух. – Как шакалы на помойке.
– Тише ты, – шикнула на него Лариса, оглядываясь. – Услышит кто.
– А пусть слышат! – не унимался Толик. Он был простым автомехаником, мужиком прямым и грубоватым, но Ларису очень любил, заслоняя от всех невзгод своим широким телом. – Чего ты ее как огня боишься? Она кто? Старая, злая баба. Плюнь и разотри.
– Ты не понимаешь, – вздыхала Лариса. – Она моя мама.
Это был не аргумент для Толика. Его собственная мать жила в деревне и каждый месяц слала бандероли с салом и вареньем. Он не понимал этой патологической, всепоглощающей власти, которую имела Галина над своей дочерью.
Ровно через две недели после похорон, когда Лариса уже начала надеяться, что жизнь потихоньку войдет в колею, раздался звонок от нотариуса. Голос в трубке был официальным, но слова, которые он произнес, заставили Ларису присесть на табуретку посреди кухни. Дед Николай оставил завещание. Свою двухкомнатную квартиру он завещал не дочери, а внучке, Ларисе.
Вечером того же дня Лариса сидела напротив Толика, и они, как два заговорщика, пытались найти подвох.
– Это ж как так? – чесал затылок Толик. – Дед-то, выходит, тебя больше любил? А матери твоей, получается, шиш с маслом?
– Типун тебе на язык, – испуганно зашептала Лариса. – Мама же теперь узнает... Это же такое начнется!
– А что начнется? – Толик даже обрадовался. – Квартира твоя! Слышь, Ларка, мы ж теперь ипотеку эту дурацкую брать не будем! Ремонт сделаем, въедем, и заживем! Красота!
Он подхватил ее на руки и закружил по тесной кухоньке, задевая плечом шкафчик. Лариса, несмотря на страх, тоже невольно улыбнулась. Своя квартира. Это было что-то из области фантастики. Они так долго копили на первый взнос, отказывая себе во всем, что даже не верилось, что теперь все позади.
Но идиллия длилась ровно до того момента, пока о завещании не узнала Галина. Узнала она, конечно же, от нотариуса, куда примчалась, чтобы оформить свои права. То, что произошло потом, напоминало извержение вулкана.
Галина ворвалась в их съемную квартиру, пнув дверь ногой. В руках у нее была тяжелая хозяйственная сумка, которую она с размаху швырнула на пол.
– Ах ты, тварь! – заорала она, нависая над Ларисой, которая в ужасе прижалась к стене. – Змею подколодную я выкормила! Пока я за отцом ухаживала, пока я ночи не спала, пока я его подтирала и кормила с ложечки, ты, гадюка, ему на уши присела?
– Мама, что ты, я ничего не говорила! – Лариса затряслась, по щекам потекли слезы. – Я не знала, честное слово, не знала!
– Не знала она! – взвизгнула Галина. – А кто к нему бегал, когда я уходила? Кто ему котлетки жарил? Кто «дедуля, дедуля» пел? Я думала, дочь помогает, а она, оказывается, наследство высиживает! Квартиру мою захотела?
Из комнаты выскочил Толик, заспанный, в одних трениках. Увидев тещу, он мгновенно пришел в ярость.
– А ну, цыц! – рявкнул он. – Вы чего тут орете? Ларку мою не трогать!
– А, работничек твой, – переключилась на него Галина. – Это вы вместе придумали, старика обворовать?
– Вы слова-то выбирайте, – Толик сжал кулаки, но Лариса повисла у него на руке. – Какое воровство? Законное завещание! Дед сам так решил!
– Сам он, как же! – Галина зашлась в крике, истеричном, визгливом. – Он последние полгода вообще ничего не соображал! Память у него отшибло напрочь! Он меня, дочь родную, не помнил! А тут, видите ли, завещание нарисовалось! Да вас за такое судить надо! Я этого так не оставлю, поняли? Я в суд пойду и докажу, что он был невменяемый! Что вы его, подлецы, обманули!
– Мамочка, не надо в суд, – взмолилась Лариса. – Давай поговорим спокойно. Квартира нам нужна, у нас ребенок скоро родится, а нам негде жить...
– А мне плевать! – отрезала Галина. – Мне свою жизнь улучшать надо! Я эту квартиру сдавать буду, у меня пенсия маленькая будет. Вы вон, на ипотеку насобирали уже? Берите и покупайте! А квартира дедова моя!
– Да как вы не понимаете, – вмешался Толик, пытаясь сохранить остатки спокойствия. - У нас же теперь квартира есть, зачем нам ипотека? Мы ее обустроим и будем жить.
– А мне плевать, на что вы копили! – Галина топнула ногой. – Не хотите квартиру отдавать, отдавайте деньги! Полмиллиона у вас есть? Вот и отдайте их мне! Я хоть на проценты жить буду, раз родная дочь мать на старости лет бросила!
– Да вы с ума сошли, – только и выдохнул Толик.
– Это вы сошли, когда решили мое наследство оттяпать, – зловеще прошипела Галина и, развернувшись, вылетела из квартиры.
Оставшись одни, Лариса и Толик долго молчали. Лариса плакала, уткнувшись мужу в плечо, а он гладил ее по голове, чувствуя, как от злости у него начинает дергаться глаз. Он знал, что это еще не конец. Это только начало.
И он оказался прав.
Галина вцепилась мертвой хваткой. Она начала с того, что обзвонила всех дальних и ближних родственников, расписывая им, какая Лариса неблагодарная дрянь, как она обворовала родную мать, пока та ухаживала за умирающим. У каждого было свое мнение, но большинство, опасаясь гневного нрава Галины, предпочли занять позицию наблюдателей.
Каждый день Лариса находила в телефоне десятки гневных эсэмэсок. «Ты мне больше не дочь». «Я проклинаю тот день, когда тебя родила». «Чтоб ты сдохла в этой квартире, кровопийца». Толик, видя это, просто выхватывал телефон и блокировал номер, но Галина писала с чужих, находя всё новые способы достать дочь.
А потом пришла повестка в суд. Галина подала иск о признании завещания недействительным. В иске она подробно расписала, что в последние месяцы жизни Николай Матвеевич страдал старческим слабоумием, не узнавал близких, не отдавал отчет своим действиям, а внучка Лариса, пользуясь его состоянием и своим влиянием, склонила его к составлению завещания в свою пользу. В доказательство она приложила показания соседки, тети Нюры, которая клялась и божилась, что дед в последнее время «ходил по помойкам и собирал камни, думая, что это золото».
– Бред, какой же бред, – метался по кухне Толик. – С какой помойки? Он последние три месяца вообще из квартиры не выходил, еле ноги передвигал!
– Соседка что хочет, то и скажет, – убито произнесла Лариса. Она сильно сдала за эти недели. Под глазами залегли темные круги, живот, уже заметно округлившийся, казалось, тянул ее к земле. – Мать ей, наверное, приплатила или пригрозила.
– А нотариус? Нотариус же подтвердит, что дед был в своем уме, когда подписывал! – не унимался Толик. – Мы найдем адвоката, мы докажем!
Адвокат обошелся им в треть накопленных на денег. Молодой, но шустрый парень по имени Эдуард, изучив документы, сказал, что шансы у Галины есть, но они невелики, если они предоставят медицинские справки, подтверждающие, что у деда в момент подписания была ясная память. Но была одна проблема. Карточка Николая Матвеевича лежала в поликлинике, а последняя запись психиатра в ней была сделана два года назад. Зато в последний месяц участковый терапевт, молоденькая девушка, записала в карте жалобы на «ухудшение памяти и ориентации». Эту запись Галина, будучи женщиной настойчивой, уже успела забрать.
– Плохо, – сказал Эдуард, поправляя очки. – Это аргумент. Но мы можем пригласить свидетелей, которые видели его в нормальном состоянии. Кто, кроме вас, общался с ним часто?
Лариса перебирала в голове знакомых. Друзей у деда почти не осталось, все перемерли. Ходила соцработница, но она поговорить толком не успевала. Был еще сосед снизу, дед Валера, с которым они иногда играли в шахматы на лавочке, но тот сам был глуховат и подслеповат.
– Никого, – прошептала Лариса. – Понимаете? Никого, кроме меня.
– Значит, будете вы главным свидетелем, – заключил адвокат.
Судебное заседание было назначено на вторник. Лариса шла туда, как на казнь, держа Толика под руку. В коридоре суда их уже ждала Галина. Выглядела она величественно: новая кофта, завитые волосы, на губах победоносная усмешка. Рядом с ней стояла ее адвокатша, дама в строгом костюме, с лицом, выражающим абсолютную неподкупность закона.
– Явились, голубки, – пропела Галина, увидев их. – Сейчас правда-матка наружу вылезет. Посмотрим, как ты запоешь, когда квартиру отдавать придется.
– Молчи, – тихо, но твердо сказал Толик Ларисе, чувствуя, как дрожит ее рука. – Не разговаривай с ней.
В зале было душно. Судья, немолодая женщина с пучком на затылке, бегло просмотрела документы и начала слушание. Первой выступала Галина. Голос ее гремел на весь зал, она била себя кулаком в грудь, рассказывая, как ухаживала за отцом, как ночей не спала, а неблагодарная дочь в это время «вилась вокруг старика». Она плакала, вытирая глаза платочком, и Лариса с ужасом замечала, что судья смотрит на мать с сочувствием.
Потом вызвали тетю Нюру. Старушка путалась в показаниях, но упорно твердила про «помойку» и про то, что дед называл ее «космонавтом». Адвокат Галины задавала наводящие вопросы, тетя Нюра на все отвечала «да, да, именно так».
Когда очередь дошла до Ларисы, у неё тряслись колени. Она вышла к трибуне, держась за живот.
– Скажите, свидетель, – обратилась к ней судья, – вы часто навещали дедушку?
– Да, почти каждый день, – голос Ларисы был тих, но в тишине зала его было слышно хорошо. – Я приносила ему еду, помогала убираться, давала лекарства.
– То есть фактически вы исполняли роль сиделки? – уточнила судья.
– Да. Мама работала, а я работаю посменно, у меня было больше свободного времени, – призналась Лариса.
– И как вы оцениваете его психическое состояние в момент составления завещания? Вы присутствовали при этом?
– Нет, я не присутствовала. Но я видела его в тот день. Он был совершенно нормальный, спокойный. Он меня узнал, спросил про Толика, про работу. Он понимал, что говорит.
– Врешь! – не выдержала Галина. – Всё врешь! Он тебя уже не узнавал к тому времени!
– Тишина в зале! – прикрикнула судья. – Истица, попрошу соблюдать порядок.
– А я говорю, она врет! – продолжала бушевать Галина, не обращая внимания на судью. – Она против матери пошла! Да как у тебя язык повернулся? Я тебя родила, я тебя вырастила, а ты...
Судья устало нажала на кнопку, призывая пристава. Галину еле успокоили.
Толик выступал следующим. Он, красный от волнения и злости, говорил коротко и рублено, но его слова звучали убедительно.
– Дед нормальный был. Мы с ним за неделю до смерти ремонт люстры обсуждали, проводку. Он мне сам указывал, какой провод куда. Если б он невменяемый был, он бы про люстру не рассуждал.
Адвокат Галины тут же парировала, что это не доказательство, а простые бытовые действия, которые могут совершаться автоматически.
Заседание длилось больше двух часов. Судья, выслушав всех, удалилась в совещательную комнату. Галина демонстративно отвернулась от дочери и зашепталась со своей адвокатшей. Лариса сидела на скамейке, держась за живот, который вдруг начал противно ныть. Толик, заметив ее бледность, наклонился.
– Ты чего? Плохо?
– Немного тянет, – прошептала она. – Наверное, нервное.
Когда судья вернулась, все встали. Судья зачитала решение: в удовлетворении иска Галине Викторовне отказать. Завещание признать действительным.
Галина взвизгнула. бросилась к судье, но пристав ловко перехватил ее за локоть.
– Это не правосудие! – заорала она. – Вы все куплены! Они ее подкупили! Я буду жаловаться! Вы у меня попляшете! А ты, – она обернулась к Ларисе, и в глазах ее была такая лютая ненависть, что Лариса невольно отшатнулась, – ты мне не дочь! Чтоб ты сдохла! Чтоб твой ребенок мертвым родился!
– А ну замолчи! – рявкнул Толик, заслоняя жену. – Вон отсюда!
Пристав вывел брыкающуюся и орущую Галину в коридор, где ее крики еще долго разносились эхом под высокими сводами.
Выйти из здания суда Лариса и Толик смогли только через полчаса. Лариса чувствовала себя выжатой, как лимон, и опустошенной. Победа не принесла радости. Вместо чувства облегчения внутри поселилась тоска. Она победила в суде, но потеряла мать.
На улице шел мелкий, противный дождь. Толик снял свою куртку, накинул на плечи жене. Они медленно брели к остановке.
– Слышь, Лар, а может, ну ее? – осторожно спросил Толик. – Может, отдадим ей эту квартиру? Или продадим, деньги поделим, и разойдемся, как в море корабли? Нервы-то дороже.
Лариса остановилась и посмотрела на мужа. В глазах ее стояли слезы.
– Ты что, Толь? – тихо сказала она. – Мы столько копили на взнос по ипотеке... И дед не просто так мне её оставил. Он знал, что мне нужен дом. Нашему ребенку нужен дом. Я не могу... Я не могу снова ей уступить.
Толик вздохнул, обнял её за плечи и притянул к себе.
– Ладно,будь по-твоему. Поехали домой.
Ремонт в дедовой двушке они начали через месяц. Лариса, несмотря на большой срок, красила подоконники, а Толик штробил стены под новую проводку. В квартире пахло краской, свежей штукатуркой. Они сняли старые, пожелтевшие обои, и под ними оказалась стена, выкрашенная когда-то дедом в веселый голубой цвет. Лариса провела по ней рукой и улыбнулась.
С Галиной они больше не общались. Та действительно написала жалобу в вышестоящую инстанцию, но там решение оставили в силе. После этого мать затаилась, как зверь в норе. До Ларисы доходили слухи, что мама рассказывает всем знакомым, что дочь ее «пустила по миру» и «отняла последнее», но лично больше не звонила и не писала.
Лариса увидела мать через полгода, когда они с Толиком и уже с маленьким Димкой на руках, зашли в супермаркет за продуктами. Галина стояла в очереди в кассу с одной буханкой хлеба и пакетом молока. Увидев дочь, несущую полную корзину, и зятя, который держал на руках малыша, она на секунду замерла. Взгляд её стал растерянным, почти человеческим, но тут же вновь затвердел.
Она отвернулась, делая вид, что рассматривает ценник на жвачке, и не проронила ни слова.
Лариса прошла мимо, чувствуя спиной тяжелый, осуждающий взгляд. На выходе она остановилась и обернулась. Сквозь стеклянные двери магазина было видно, как Галина, одинокая и сгорбленная, расплачивается на кассе.
– Пойдем, Лар, – позвал Толик. – А то Дима замерзнет.
Лариса кивнула и они пошли в сторону дома, который у них теперь есть, благодаря деду.