– Тань, а это не ты?
Ирина развернула ко мне телефон. Обеденный перерыв, библиотека, подсобка с электрическим чайником и двумя кружками. Я жевала бутерброд.
На экране — я. Со спины. Домашний халат — синий, вытертый, с пятном от борща на рукаве. Тапочки шаркают по паркету. Голос — мой, гулкий, из кухни: «Алина, суп будет через час».
Подпись под роликом: «Мачеха из ада. Серия 1». Смеющийся смайлик. Огонёк. Ещё один смайлик — череп от смеха.
Девяносто две тысячи просмотров. Тысяча двести лайков. Четыреста комментариев.
– Это Алинин канал, – сказала Ирина. Осторожно, как будто сообщала диагноз. – Я подписана. Она смешная обычно. Но тут... это же ты?
Я поставила кружку. Чай плеснул на блюдце. Руки — те же, что каждый день перебирают каталожные карточки и расставляют книги по полкам — мелко подрагивали.
Алина. Моя падчерица. Двадцать два года, блогер, четыреста восемьдесят тысяч подписчиков. Когда я вышла за Олега семь лет назад, ей было пятнадцать — колючая, молчаливая, с привычкой закатывать глаза на каждую мою фразу. Я старалась. Не лезла, не навязывалась, не пыталась заменить мать. Просто — была рядом. Готовила ужин, стирала её форму, оставляла на столе шоколадку без записки. Семь лет.
Четыре года назад она завела канал. Сначала — танцы, потом — скетчи, потом — «комедийный контент из жизни». Я не следила. Мне пятьдесят один год, я библиотекарь, зарплата двадцать восемь тысяч, из интернета знаю почту и сайт Госуслуг.
А она, оказывается, снимала меня.
Вечером приехала домой. Олег на работе — он допоздна, менеджер в логистической компании. Алина жила отдельно, снимала квартиру, но приезжала каждые выходные — «к папе». Ставила кольцевую лампу в гостиной, снимала контент. Я спотыкалась о провода, обходила штативы, терпела.
Но что она снимала — не видела. До сегодняшнего дня.
Я открыла её канал. Нашла ролик. Посмотрела ещё раз. Моя спина, мой халат, мой голос. Комментарии:
«Мачеха вообще живая? Ходит как зомби»
«Бабка-шарканка, серия 1, жду продолжения!»
«А она знает, что её снимают? Хахаха»
Не знала. Нет.
Алина приехала в пятницу. С сумкой, с лампой, с телефоном на штативе.
– Алина, – я стояла в прихожей. Очки — в крупной оправе, те, которые она называет «бабушкины». – Мне показали ролик. «Мачеха из ада».
Она ставила лампу у стены. Не обернулась.
– А, этот? Тань, расслабься, там даже лица не видно. Это же контент!
– Я не давала согласия. Удали.
Она выпрямилась. Посмотрела на меня — сверху вниз, она выше на полголовы. Длинные ногти с дизайном, телефон в руке.
– Тань, там девяносто тысяч просмотров. Это мой лучший ролик за месяц. Я его не удалю.
– Алина, это я на видео.
– Это спина в халате. Без лица. Никто тебя не узнает.
– Ирина узнала. Моя коллега.
Алина закатила глаза. Тот самый жест — из пятнадцатилетней он перекочевал в двадцатидвухлетнюю.
– Ну одна Ирина из всего мира. Тань, не делай трагедию.
Олег пришёл вечером. Я рассказала.
– Тань, – он потёр затылок. – Ну она же молодая. Это её работа. Не придавай значения.
Не придавай. Работа. Контент.
Ночью я лежала и смотрела в потолок. Моя спина, мой голос, мой дом — в телефонах девяноста двух тысяч незнакомых людей. И четыреста из них написали комментарии. Про «зомби». Про «бабку-шарканку». Про меня.
Я одёрнула кофту под одеялом. Привычка — прикрывать бёдра. Даже когда никто не видит.
А через неделю я нашла ещё шесть роликов.
«Бабушкины очки: дизайн от 1952 года» — крупный план. Мои очки. На моём лице. Я стою у плиты, помешиваю кашу. Не знаю, что меня снимают. Камера — на уровне стола, телефон прислонён к сахарнице.
Триста двадцать тысяч просмотров.
«Когда мачеха встречает технологии» — я захожу в гостиную, спотыкаюсь о провод от кольцевой лампы, падаю. На колени, потом на бок. Больно — я помню этот момент, ушибла локоть, синяк держался две недели.
Алина сняла падение. И выложила.
Пятьсот восемьдесят тысяч просмотров.
Комментарии. Я читала — сидя в подсобке библиотеки, в обеденный перерыв, с бутербродом, который остыл и засох.
«Жирная корова, аж пол затрясся»
«Бабка в очках — зачем такая нужна?»
«Ей же стыдно выходить на улицу в таком виде»
«Мачеха — чудовище, точно 💀»
«Алинка, снимай ещё! Бабка — огонь!»
Сотни. Сотни комментариев. Про мой вес, про мои очки, про мои тапочки, про мой голос, про моё лицо. Незнакомые люди — подростки, взрослые, с аватарками собак и котов — обсуждали, как я выгляжу. Как хожу. Как падаю.
Я закрыла телефон. Положила на стол. Руки не тряслись — онемели. Как будто кровь перестала течь.
Вечером — Олегу:
– Олег. Там шесть роликов. С моим лицом, с моим голосом. Комментарии — ты бы видел.
– Тань, я поговорю с ней. Обещаю.
Не поговорил. Не в тот день, не через три, не через неделю. Олег не любит конфликтов. Он мягкий, добрый, тихий. Но «мягкий» в его случае означает — никогда не выбирает сторону. Ни мою, ни её. Просто — ждёт, что рассосётся.
Не рассосалось.
Я подошла к Алине сама. В субботу, когда она приехала на выходные. Она распаковывала новый штатив — дорогой, профессиональный.
– Алина, удали все ролики, где я есть. Это моя просьба.
Она повернулась. Ногти — фиолетовые, свежие. Глаза — удивлённые, с тенью раздражения.
– Тань, у этих роликов миллионы просмотров! Суммарно! Ты серьёзно? Это мой заработок!
– Мне всё равно. Удали.
– Я не буду удалять контент, который кормит меня.
– Он не кормит тебя. Он кормится мной.
Она фыркнула. Взяла штатив. Ушла в гостиную.
Пять раз. Пять раз я просила — тихо, по-хорошему, без крика. Первый раз — после первого ролика. Второй — после шести. Третий — при Олеге, который кивал и молчал. Четвёртый — по телефону. Пятый — в тот субботний день.
Ноль результата.
А потом я узнала, сколько она зарабатывает.
– Тань, а ты знаешь, что твоя падчерица — это Alina_live? – Ирина снова. Обеденный перерыв, подсобка. – У неё же реклама в каждом втором ролике. Интеграции, промокоды. Она зарабатывает, и неплохо.
Я не знала. Не интересовалась. Для меня интернет — это электронный каталог и почта.
Вечером полезла разбираться. Спросила у Ирины — та объяснила. Реклама, интеграции, донаты. Примерный доход блогера с такой аудиторией — сто-сто пятьдесят тысяч в месяц. Может, больше.
Сто пятьдесят тысяч. Я получаю двадцать восемь.
Самый популярный ролик — тот, где я падаю. Два миллиона семьсот тысяч просмотров. Два миллиона семьсот тысяч раз незнакомые люди посмотрели, как я спотыкаюсь и падаю на пол. С комментариями про «жирную корову».
На следующие выходные Алина приехала. С лампой, со штативом, с двумя телефонами. Расставила оборудование в гостиной. Потом — я увидела — поставила один телефон на кухне. У стены, за банкой с мукой. Экраном ко мне. Камера включена.
Я готовила ужин. Олегу — котлеты, Алине — салат, себе — кашу. Обычный вечер. Фартук, очки, тапочки. Привычные движения — нож, доска, сковородка.
А телефон снимал.
Я заметила через двадцать минут. Красный огонёк — запись. За банкой с мукой, как скрытая камера в плохом детективе.
Взяла телефон. Остановила запись. Двадцать две минуты моей жизни — как я режу лук, как вытираю руки о фартук, как одёргиваю кофту.
Вышла в гостиную. Алина сидела на диване, монтировала что-то в ноутбуке.
– Это твой? – показала телефон.
– О, спасибо, я искала! – потянулась за ним.
Я не отдала. Открыла галерею. Запись. Я — на кухне, со спины, с лица, крупный план очков.
– Ты поставила скрытую камеру.
– Тань, ну не «скрытую». Просто телефон. Я снимаю контент.
– На моей кухне. Без моего согласия.
– Это мой дом!
– Это дом твоего отца и мой. И моё лицо — тоже моё.
Я удалила запись. Прямо при ней. Провела пальцем — подтвердить удаление.
Алина встала. Ноутбук захлопнула.
– Ты удалила мой контент! Это моя работа! Ты не имеешь права!
– А ты имеешь право — снимать меня без спросу?
– Я блогер! Это мой формат! Люди ждут! У меня четыреста восемьдесят тысяч подписчиков!
– И сколько из них написали «жирная корова» под роликом, где я падаю?
Она замолкла. На секунду. Потом:
– Это комментарии. Я за них не отвечаю.
– Ты за них зарабатываешь.
Олег стоял в дверях. Слышал всё. Молчал.
В понедельник я пошла к юристу. Кабинет на втором этаже жилого дома — табличка, диван, стол с бумагами. Алексей Николаевич, лет сорок, спокойный.
– Статья 152.1 Гражданского кодекса, – сказал он. – Охрана изображения гражданина. Использование без согласия — можно оспорить в суде. Можно требовать удаления и компенсации.
– А канал? Можно заблокировать?
– Если подать жалобы на платформу — на каждый ролик отдельно. Плюс судебное решение. Платформа реагирует на судебные акты.
– Сколько это стоит?
– Пошлина, моя работа — тридцать тысяч. Плюс-минус.
Тридцать тысяч. Моя зарплата за месяц и два дня.
Я вышла из кабинета. Стояла на улице. Очки — «бабушкины», в крупной оправе — запотели от перепада температуры. Протёрла. Надела.
Пять раз я просила по-хорошему. Тихо, без крика, без скандала. Как библиотекарь просит — «пожалуйста, не шумите в читальном зале». Вежливо. Безрезультатно.
Вернулась к юристу через три дня. С деньгами.
Четырнадцать жалоб. На каждый ролик — отдельная. С указанием статьи, со скриншотами, с описанием: «На видео изображена гражданка Татьяна Викторовна Морозова без её согласия».
Юрист подал. Платформа рассмотрела. Первый страйк — через пять дней. Второй — через восемь. Третий, четвёртый, пятый — волной, за две недели.
Параллельно — заявление в суд. Иск о защите права на изображение.
Канал Алины получил блокировку на четырнадцатый день. Четыреста восемьдесят тысяч подписчиков. Контракты с рекламодателями — три активных, на общую сумму около двухсот тысяч. Всё встало.
Алина позвонила. Не мне — Олегу. Я слышала из кухни.
Крик. Не слова — крик. Визг, всхлипы, ругань. «Она уничтожила мой канал! Четыре года работы! Она сумасшедшая! Папа, сделай что-нибудь!»
Олег вышел из комнаты. Лицо — серое, осунувшееся.
– Таня, ты подала в суд на мою дочь?
– Да.
– На мою дочь?
– На человека, который два года снимал меня скрытой камерой, выкладывал в интернет и зарабатывал на комментариях, где меня называют «жирной коровой». Да, Олег. Подала.
Он сел на стул. Потёр лицо ладонями.
– Таня, это... ты зашла слишком далеко.
– Пять раз я просила по-хорошему. Пять. Она не слышала. Ты — не вмешался. Мне оставалось — терпеть или защитить себя.
– Но суд! С семьёй!
– Олег, она зарабатывала на моём унижении сто пятьдесят тысяч в месяц. Я получаю двадцать восемь. Она снимала, как я падаю, и собирала лайки. Это не «семья». Это эксплуатация.
Он молчал. Пальцы — на столе, неподвижные. Не постукивал, не стучал. Замер.
Алина приехала на следующий день. Без лампы, без штатива. Без улыбки. Глаза — красные, опухшие.
– Ты понимаешь, что ты сделала? – голос сиплый. – Четыре года. Четыреста восемьдесят тысяч подписчиков. Рекламодатели разрывают контракты. Мне нечем платить за квартиру.
– Мне было нечем платить за своё достоинство. Два года.
– Это были просто ролики!
– «Жирная корова» — это просто комментарий? «Бабка в очках, зачем такая нужна» — тоже просто?
Она села на стул. Ту же кухню, где я готовила ужины, которые она снимала. Ту же, где стоял телефон за банкой с мукой.
– Тань, я могу удалить ролики. Все. Прямо сейчас. Разблокируй канал.
– Поздно, Алина. Два года назад — вовремя. Год назад — поздновато. Сейчас — поздно. Решение суда.
Она встала. Посмотрела на меня — снизу вверх, потому что я стояла, а она сидела. Впервые — снизу вверх.
– Ты мне за это ответишь.
– Я уже ответила. В суде. Законно.
Она ушла. Дверь не хлопнула — тихо закрыла. Как тогда, когда ей было пятнадцать и она злилась молча.
Олег остался на кухне. Сидел. Молчал. Я поставила чайник. Достала кружку — свою, с отколотым краем, восемь лет ей.
– Олег, я не хотела так.
– Но сделала.
– Да. Сделала. Потому что больше никто не сделал.
Он ушёл в гостиную. Лёг на диван. Включил телевизор.
Я стояла на кухне. Очки — «бабушкины», в крупной оправе. Кофта — одёрнутая, привычным жестом. Руки — на кружке, на тёплом фарфоре.
Кольцевая лампа стояла в углу гостиной. Выключенная. Провод свёрнут. Никто об него не споткнётся.
Прошло два месяца.
Канал до сих пор заблокирован. Решение суда — в мою пользу. Алина обязана удалить все ролики с моим изображением и выплатить компенсацию — пятьдесят тысяч. Небольшая сумма. Но для меня — почти две зарплаты. Для неё — напоминание.
Алина завела новый канал. Восемьсот подписчиков. С нуля. Четыре года работы — обнулились. Снимает скетчи без меня. Со мной не разговаривает. При Олеге — делает вид, что меня нет. Приезжает к отцу, когда знает, что я на работе.
Олег спит в гостиной. Третью неделю. Не выбрал сторону — просто отодвинулся. От меня — в гостиную. От Алины — в молчание. Живём рядом, но порознь.
Светлана — бывшая жена Олега, мать Алины — написала мне. Одно сообщение, длинное, злое: «Ты уничтожила ей жизнь. Четыре года труда. Ты завидовала, потому что сама ничего не добилась. Библиотекарша в бабушкиных очках». Я прочитала. Не ответила. Заблокировала.
Ирина из библиотеки говорит: «Тань, ты молодец. Давно надо было». Библиотекарь Марина Павловна, шестьдесят три года, кивает: «Правильно. Нечего безобразничать».
Каждый вечер я открываю интернет и проверяю — нет ли моего лица в новых роликах. На новом канале Алины, на чужих, на перезаливах. Пока нет. Юрист сказал — если появится, подадим повторно.
Очки ношу те же. Крупная оправа, толстые стёкла. Никто больше не называет их «бабушкиными». Некому.
Вчера Олег вышел из гостиной. Сел за стол, напротив меня. Долго смотрел.
– Тань. Она моя дочь.
– Я знаю.
– Ты мне тоже — не чужая.
– Я знаю, Олег.
Он вздохнул. Встал. Ушёл обратно в гостиную.
Кольцевая лампа до сих пор стоит в углу. Я не убираю. Пусть стоит. Как напоминание — ей, мне, всем — что «контент» не аргумент. Ни дома, ни в суде.
Когда тебя снимают без спросу и зарабатывают на твоём унижении — имеешь право защититься?