Осенний ветер гнал по стеклам косые струи дождя, и Павел, сидя на кухне с чашкой остывшего чая, машинально прослеживал взглядом дорожки капель.
В квартире было тихо, только часы мерно отсчитывали время, да где-то в комнате шуршала страницами Елена. Неожиданно раздался звонок в дверь.
— Я открою, — Лена выскользнула в коридор быстрее, чем Павел успел встать.
Он услышал щелчок замка, приглушенный женский вскрик и звук, похожий на всхлип.
Павел медленно поставил чашку на стол и поднялся. Сердце тяжело стукнуло где-то в висках. Он уже знал, кого увидит.
В прихожей, в луже воды, стекающей с зонта, стояла Галина Сергеевна. Она выглядела ужасно: дорогое, но давно немодное пальто было расстегнуто, седые волосы выбились из-под берета и намокли, а осунувшееся лицо было залито слезами. Лена, сама чуть не плача, помогала ей снять мокрую одежду.
— Мама, мамочка, что случилось? — причитала Лена, обнимая мать за трясущиеся плечи.
— Леночка... доченька... — Галина Сергеевна шмыгала носом, но, увидев в проеме кухни фигуру зятя, на мгновение замерла, сглотнула и продолжила уже чуть тише. — Выгнал он меня, Игорь. Выставил за дверь, как щенка безродного. Сказал, чтобы вещи свои забрала, и ключи на тумбочке оставила.
— Как выгнал? А ты... а как же? — Лена растерянно переводила взгляд с матери на мужа.
— А вот так! — в голосе Галины Сергеевны прорезалась знакомая истеричная нотка. — Пожил с моей пенсии, отремонтировал свою халупу на мои же кровные, и — до свидания! Я ему, можно сказать, три года жизни отдала, все деньги! А он...
— Подожди, мам, — Лена повела её в комнату, усаживая на диван. — Ты не плачь. Расскажи толком. С работы-то тебя... того?
Галина Сергеевна махнула рукой, и слезы потекли с новой силой. Павел стоял в дверях комнаты, скрестив руки на груди. Он молчал, но его молчание было тяжелее любых криков.
— Сокращение, — всхлипнула Галина Сергеевна. — Молодых берут, а нас, старые кадры, под нож. Сказали — не подходишь по новым стандартам. Тридцать лет отбарабанила в регистратуре, и вот... А Игорь, как узнал, что я без работы и без денег, сразу другим человеком стал. Ночью сегодня прихожу с дежурства, а мой чемодан в прихожей стоит. «Собирай, — говорит, — манатки и вали. Ты мне такая не нужна».
Лена сидела рядом с матерью, гладила её по руке и тихонько плакала сама. Павел перевел взгляд с одной женщины на другую.
В голове у него, словно счетчик такси, накручивались цифры. «Ремонт», «кровные», «три года»... Он помнил всё немного иначе.
Мужчина кашлянул, привлекая к себе внимание. Галина Сергеевна вздрогнула и подняла на него заплаканные глаза. В них теплилась робкая надежда.
— Галина Сергеевна, — голос Павла был ровным, почти безэмоциональным. — А на какие деньги вы ремонт делали?
Женщина замялась, промокнув глаза платком.
— Ну как на какие? Пенсия моя, да и он докладывал... Мы же вместе жили.
— Вместе, — кивнул Павел. — На его жилплощади. Помните, года два назад вы к нам приходили? Рассказывали, что квартира у него «убитая», что пол гнилой, обоев нет и что надо бы денег на стройматериалы подкинуть. Помните?
Лена виновато посмотрела на мужа. Она-то помнила тот разговор лучше всех. Мать тогда расписывала такие краски, что хоть фильм ужасов снимай: трубы текут, розетки искрят, и Игорь Николаевич — золотой человек, а живет в таких условиях, что сердце кровью обливается.
— Паш, ну зачем ты сейчас... — тихо начала Лена.
— Я хочу понять, Лен. Просто хочу понять. Мы тогда, — Павел говорил, глядя на тещу, — заняли у моих родителей двадцать тысяч, отдали вам. Потом вы просили на кухонный гарнитур — ещё пятнадцать. Потом на какую-то супер-технику, стиральную машину с сушкой, потому что у Игоря спина больная, ему тяжело белье развешивать. Это ещё тридцать. И так — по мелочи, то на ламинат, то на сантехнику. Я ничего не путаю?
Галина Сергеевна отвела взгляд. В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь всхлипами Лены.
— Я же думала, что отдадим... — прошептала теща. — Вот устроюсь...
— Кому отдадите? — Павел усмехнулся, но усмешка вышла невеселой. — Вы сейчас без работы, без жилья, без мужика, который, как выяснилось, из-за денег вас только и терпел. Отдавать нечем. И, самое главное, я так и не понял: ремонт-то вы в квартире Игоря делали?
— Делали, — тихо сказала Галина Сергеевна.
— Ну и где теперь этот ремонт? Где ваши стены, пол и стиральная машина? В той квартире остались, которую вы ремонтировали? Вы, Галина Сергеевна, просто вложили наши семейные деньги в чужое имущество. Инвестиция оказалась так себе.
— Паша! — Лена вскочила с дивана. — Ну как ты можешь! Мама в таком состоянии, а ты ей про деньги!
— А я что, должен молчать? — Павел повысил голос, но тут же взял себя в руки, сжав челюсти. — Я должен сейчас броситься утешать и говорить, что всё хорошо? Да, Лена? А то, что я два года без отпуска сидел, потому что мы эти долги родителям отдавали? То, что ты на новые сапоги весь прошлый год копила и так и не накопила, потому что твоей маме то окна пластиковые нужны, то пол теплый? Где сейчас твои сапоги?
Галина Сергеевна сидела ни жива ни мертва. Она смотрела на зятя, и в её взгляде надежда сменялась отчаянием, а отчаяние — обидой.
— Значит, так, Павел? — спросила теща дрожащим голосом. — Выгонишь? Как и он? Как собаку, на улицу?
— Я не выгоняю, — устало сказал Павел. — Я просто спрашиваю: а что дальше? Вы к нам пришли. Надолго? Насовсем? С чем? С пустыми руками и с разбитым сердцем? Я вам сочувствую, правда. Жалко вас. Но жить с нами... Вы же сами три года назад говорили: «Как я у вас буду, у вас и так тесно, а я женщина самостоятельная, мне простор нужен, я лучше с Игорем, у него квартира большая, заживем». Вот и зажили.
Лена бросилась к матери, обняла её, загораживая от Павла, как от врага.
— Паша, уйди! Не смей! Мама, пойдем на кухню, я чайник поставлю. Ты с дороги, замерзла, мокрая. Пойдем, родная.
Они ушли на кухню, оставив Павла одного в комнате. Он слышал, как журчит вода, как звякает чайник, как Лена что-то успокаивающе шепчет, а мать изредка всхлипывает в ответ.
Мужчина подошел к окну. Дождь усиливался, а город за стеклом расплывался в мутных огнях фонарей.
*****
Два часа спустя Лена зашла в гостиную, где Павел читал новости с телефона, делая вид, что всё нормально. Она села напротив, устало потерев виски.
— Я дала ей твою пижаму и уложила в зале, — тихо сказала женщина.
— Надолго? — спросил Павел, не отрываясь от телефона.
— Паш, ну куда ей идти? На вокзал? Она же мать мне...
— Я помню, Лена. Я всё помню. Помню, как твоя мать, когда мы поженились, сказала, что я ей в зятья не гожусь. Помню, как она нас с тобой ссорила, потому что я мало зарабатываю. Помню, как она тебя настраивала против моих родителей. А потом появился Игорь с большой квартирой и машиной, и мама твоя резко перестала мной интересоваться. Только когда деньги нужны были — она тут как тут.
— Она изменилась, Паш. Она старше стала, слабее...
— Она не изменилась, — Павел наконец отложил телефон и посмотрел на жену. — Она просто вляпалась по уши и теперь ищет место, где бы пересидеть. А мы с тобой — самый удобный вариант. Скажи, а про Игоря она тебе всю правду рассказала?
Лена отвела взгляд.
— А что там рассказывать... Ну, поругались они...
— Лена, — Павел подался вперед. — У неё же с ним ссоры и раньше были. Она к нам каждый раз прибегала жаловаться. А через день мирилась и уезжала обратно, в его «халупу», которую мы с тобой ремонтировали. Она использовала нас как запасной аэродром. Всегда. И сейчас — то же самое.
— Ну и что ты предлагаешь? Выгнать её? Сейчас, ночью, под дождь?
Павел молчал. Лена восприняла это как знак надежды.
— Пусть переночует. А завтра... завтра что-нибудь придумаем. Может, она работу найдет, может, с Игорем помирятся...
— Не помирятся, — отрезал Павел. — Игорь, судя по всему, мужик тертый. Он её терпел, пока она при деньгах и при должности была. Как только ресурс иссяк — он её вышвырнул. Жестко, по-скотски, но честно. Он хотя бы не притворялся, что любит её за красивые глаза.
— А ты предлагаешь быть хуже, чем Игорь?
Павел устало потер лицо ладонями. Спор заходил в тупик, в который они попадали каждый раз, когда речь заходила о Галине Сергеевне.
Лена всегда находила аргументы, жалела и ставила его перед фактом: она моя мать, я её не брошу.
— Ладно, — сказал наконец мужчина. — Пусть ночует. Но завтра мы сядем и поговорим.
Лена кивнула, чмокнула его в щеку и ушла в зал — проверять мать. Павел остался один.
Он снова смотрел на дождь и думал о том, что завтрашний разговор ничего не изменит.
Лена будет плакать, Галина Сергеевна будет давить на жалость, и всё останется по-прежнему. А он снова окажется крайним.
*****
Ночь прошла тревожно. Павел слышал, как Лена вставала к матери, как они шептались, как скрипела раскладушка.
Утром он ушел на работу раньше обычного, не став пить кофе на кухне, где царила атмосфера траура.
Вернулся мужчина только вечером. В квартире пахло лекарствами и валерьянкой.
Галина Сергеевна лежала на диване в зале с мокрым полотенцем на лбу, Лена суетилась вокруг с градусником и таблетками.
— Давление подскочило и температура, — шепнула она Павлу в прихожей. — Ты не шуми.
Мужчина молча разулся, прошел на кухню и налил себе чай. Он сидел и ждал, когда закончится этот спектакль.
— Паш, — Лена заглянула на кухню, — можно тебя на пару слов?
Он вышел в коридор. Лена, заламывая руки, заговорила:
— Паш, ну нельзя ей сейчас никуда. У неё сердце, давление. Врач нужен. Может, «Скорую» вызвать?
— Вызывай, — равнодушно пожал плечами Павел.
— Но она же боится, что её в больницу положат... А там лежат со всякой заразой, страшно...
— Лена, к чему ты клонишь?
Она подняла на него глаза, полные слез и мольбы.
— Пашенька, пусть мама немного поживет у нас. Ну пока не оклемается. Не выгонять же её больную! А там видно будет. Может, снимет комнату, может, в дом престарелых... Но не сейчас же! Ты же не зверь?
Павел смотрел на жену, понимая, что она красивая, добрая, любимая и абсолютно слепая.
— Лена, — сказал он очень тихо и спокойно. — Ты помнишь, как три года назад твоя мать, уезжая к Игорю, на прощание сказала мне? Она сказала: «Не думай, Паша, что ты теперь от меня избавился. Я еще вернусь. И вы мне еще должны будете за всё». Ты помнишь это?
Лена побледнела.
— Она не то имела в виду, она просто...
— Она имела в виду именно это, — перебил Павел. — И она вернулась, как и обещала и сейчас лежит на нашем диване, с давлением, которое у неё всегда подскакивает ровно в тот момент, когда нужно продавить нужное решение.
— Паша, не смей так говорить о моей матери! — Лена повысила голос.
— Я не зверь, Лена, — продолжал Павел всё тем же ровным тоном. — Я её не выгоняю прямо сейчас, в дождь и бурю. Но я хочу, чтобы ты поняла одну простую вещь. Я больше не дам ни копейки ни на её лечение, ни на её содержание, ни на «последние джинсы». У нас есть свои кредиты, свои планы, своя жизнь. И если ты решишь, что твоя мать теперь будет жить с нами — я, наверное, не смогу тебе запретить. Но тогда нам придется жить как-то иначе. Может, вообще отдельно.
— Ты меня шантажируешь? Выбор ставишь: ты или мама? — глаза Лены расширились от ужаса.
— Я не ставлю выбор. Я просто говорю, как будет. Я устал, Лена. Устал быть дойной коровой для чужих авантюр. Игорь её выгнал, потому что она стала ему не нужна. А я должен подбирать? Я не Игорь и не выгоняю? Но и спонсором её безбедной старости тоже не буду. Пойми ты это.
Он развернулся и ушел в спальню, закрыв за собой дверь. Лена осталась стоять в коридоре, прижимая руки к груди, словно пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Из зала донесся слабый стон матери.
*****
Прошла неделя. Галина Сергеевна жила у них. Давление её то поднималось, то падало, но с постели она уже вставала, смотрела телевизор и даже пыталась готовить, но Павел её стряпню есть отказывался, молча проходя мимо тарелок.
С Галиной Сергеевной мужчина почти не разговаривал, ограничиваясь сухим «здравствуйте» и «до свидания».
Лена разрывалась между ними, чувствуя себя виноватой перед обоими. Она видела, как мать потихоньку начинает осваиваться: переставляет посуду в шкафу, вешает своё полотенце в ванной, покупает свои любимые продукты в магазине, записывая расходы в общую тетрадь, которую положила на видное место.
— Чтобы вы знали, сколько я трачу, я же не нахлебница, — говорила она, но деньги на эти продукты давала Лена из семейного бюджета.
В пятницу вечером Павел пришел с работы и застал идиллическую картину: Галина Сергеевна и Лена сидели на кухне, пили чай с тортом и обсуждали, как хорошо было бы переклеить обои в зале.
— А то у вас тут совсем уже старорежимно, — щебетала Галина Сергеевна. — Я тут присмотрела в магазине, сейчас такие модные, с рисунком...
— Мам, ну, наверное, это дорого, — неуверенно возражала Лена.
— Что вы всё считаете! Жить надо красиво. Павел вон хорошо зарабатывает, не обеднеете. А я, может, и не встану уже скоро, хоть на красивую комнату перед смертью посмотрю.
Павел молча поставил сумку, прошел в комнату и достал с антресолей старую коробку.
Потом вернулся на кухню и молча положил на стол перед тещей пухлую тетрадь в коричневой обложке и стопку квитанций.
— Что это? — Галина Сергеевна от неожиданности поперхнулась чаем.
— Это, Галина Сергеевна, моя бухгалтерия, — сказал Павел. — Здесь всё, что мы с Леной переводили вам за последние три года. На ремонт, на технику, на «занять до получки». Суммы, даты, назначение платежа. Я человек технический, я привык всё записывать. Здесь же, — он постучал пальцем по обложке тетради, — копии чеков на материалы, которые вы просили купить. Помните, вы говорили: «Вы купите, вам дешевле обойдется, а я вам потом отдам»?
Галина Сергеевна смотрела на тетрадь, как кролик на удава.
— Я... я не понимаю, Павел... Это зачем?
— А затем, — мужчина придвинул стул и сел напротив, глядя теще прямо в глаза. — Что вы, когда уезжали к Игорю, обещали нам всё вернуть. Помните? «Вот продадим Игореву квартиру, купим что-то побольше, и я с вами рассчитаюсь сполна, спасибо вам, родные». Или вы уже забыли?
Лена сидела ни жива ни мертва. Она никогда не видела мужа таким спокойным, холодным и расчетливым.
— Павел, ты что задумал? — прошептала жена.
— Я хочу справедливости, Лена. Твоя мать жила с мужиком, делала ремонт в его квартире на наши деньги. Теперь мужик её выгнал. Хорошо. Значит, эти деньги она должна нам. Это не подарок и не помощь матери. Это — инвестиция в её личную жизнь, которая прогорела. И теперь я хочу, чтобы мы сели и посчитали, как Галина Сергеевна будет возвращать этот долг.
— Ты с ума сошел! — Лена вскочила. — Какие долги! Это же мама!
— А кто мне вернет деньги, Лена? Ты заработаешь? Ты и так пашешь в своей поликлинике за копейки, потому что мама в своё время настояла, чтобы ты шла по её стопам, а не на вышку поступала. Я один тащу нашу семью. И я устал тащить ещё и твою мать, которая три года жила в свое удовольствие с мужиком, а теперь пришла доживать свой век за мой счет.
Галина Сергеевна медленно положила салфетку на стол. Она вдруг перестала быть больной и несчастной старушкой. В её глазах мелькнул знакомый стальной блеск.
— Ах ты, гад! — прошипела она. — Я так и знала! Знал же Игорь, знал! Говорил мне: «Твой зять — жлоб, он тебе каждую копейку припомнит». И ведь прав оказался! Ты на матери жены нажиться хочешь?
— Я не нажиться хочу. Я хочу, чтобы вы уважали чужой труд. Вы, Галина Сергеевна, никогда никого не уважали. Ни меня, ни Лену, ни моих родителей. Вы нас использовали и продолжаете использовать. Лежите на диване, строите планы, как нам обои переклеить. А спросить — а хотим ли мы этого? А есть ли у нас на это деньги?
— Лена! — Галина Сергеевна повернулась к дочери. — Ты это слышишь? Ты будешь это терпеть? Он твою мать оскорбляет!
Лена стояла между ними, раздавленная. Она смотрела на мать, на мужа и не знала, что сказать.
— Мам, — голос её дрогнул, — ты же обещала вернуть.
— Что?! — Галина Сергеевна аж подскочила. — И ты туда же? Я тебя растила, ночей не спала, а ты мне сейчас такие слова говоришь. Да вы... да я...
Она заметалась по кухне, хватаясь то за сердце, то за голову. Потом резко остановилась напротив Павла и ткнула в него пальцем.
— Ну смотри, зятек! Попомнишь ты меня! Я уйду. Не нужны мне ваши подачки! Но ты запомни: ты перед Богом ответишь за то, что выгнал старую больную женщину на улицу! И ты, дочь, тоже! Чтоб вы счастья в жизни никогда не видели!
Она выскочила из кухни. Через минуту хлопнула дверь комнаты, а ещё через полчаса — входная дверь.
Галина Сергеевна, наскоро собрав свои вещи в тот самый чемодан, с которым пришла неделю назад, ушла в ночь.
Павел сидел на кухне, сжимая в руках пустую чашку. Лена стояла в коридоре, глядя на закрытую дверь, и беззвучно плакала.
*****
Галина Сергеевна не звонила три дня. Лена места себе не находила, обзванивала больницы, морги, справочные.
Павел молчал и ждал. На четвертый день раздался звонок. Голос Галины Сергеевны был сух и официален.
— Лена, это я. Не ищите меня. Я устроилась. Квартиру снимаю, подработку нашла, вахтершей в общежитие. Ты мне больше не дочь, а Пашке твоему — привет передай и скажи ему: он прав был. Копейка счет любит. Я всё, что вы мне дали, ему верну, по копеечке, чтобы не думал, что я халявщица. Но только вы мне теперь - чужие люди! Прощай!
Лена разрыдалась в трубку, но мать уже отключилась. Павел, стоявший рядом, молча обнял жену за плечи.
В их квартире снова стало тихо. Только дождь всё так же барабанил по стеклам, смывая грязь с городских улиц и, возможно, с их душ. Но от этого легче никому не стало.