Она попросила меня не приезжать. Я всё равно приехал.
И лучше бы не приезжал.
Мама позвонила в четверг, около полудня. Я был на объекте — строительный шум, пыль, запах свежей штукатурки, — поэтому не сразу расслышал, что голос у неё был какой-то странный. Тихий. Надтреснутый.
— Игорь, ты не мог бы заехать? Не срочно. Просто… когда будет время.
— Мам, что случилось?
— Ничего. Всё хорошо. Просто давно не виделись.
Мы виделись две недели назад.
Я сказал, что заеду вечером. Но что-то в её голосе не отпускало весь день — как заноза под ногтем, маленькая и неотступная. Я не мог сосредоточиться на сметах, снова и снова прокручивал этот разговор. «Всё хорошо» — она говорила так только когда было совсем не хорошо.
В три часа дня я отдал планшет прорабу и поехал к ней.
Мама жила одна уже шесть лет. После того как умер отец, она осталась в их двушке на Советской — отказалась переезжать к нам, хотя мы с Катей предлагали. «Там его запах, там его вещи, я никуда не уйду». Мы с сестрой Таней приняли это, хотя и тревожились. Каждые выходные кто-нибудь из нас заезжал — то я с продуктами, то Таня с детьми.
Я нажал на кнопку домофона. Долго не открывали — дольше обычного. Потом мамин голос, чуть испуганный:
— Кто?
— Мам, это я, Игорь.
Снова пауза.
— Я же говорила — не срочно.
— Открывай.
Щёлкнул замок.
Я поднялся на третий этаж. Дверь была приоткрыта, мама стояла за ней, придерживая рукой, как будто хотела закрыть её обратно, передумав.
— Ты зря приехал, — сказала она.
Я уже занёс ногу через порог и увидел.
В коридоре, рядом с маминными комнатными тапочками, стояли мужские ботинки. Крупные, коричневые, кожаные. Чужие. Определённо не папины — папины я бы узнал, они до сих пор стоят на антресолях, я знаю это точно.
Я остановился.
— Мам.
— Игорь, не надо.
— Кто у тебя?
Она отвела взгляд. Шестидесятидвухлетняя женщина, маленькая, в домашнем халате в мелкий горошек, вдруг стала похожа на девочку, которую поймали за каким-то запретным делом.
— Гость, — сказала она наконец.
— Какой гость?
Из гостиной донёсся звук — кашель, потом тишина. Кто-то там был и слышал наш разговор.
Мама прикрыла глаза.
— Его зовут Виктор. Мы познакомились в феврале. На курсах акварели.
Я не нашёлся, что сказать.
— Ты ходишь на курсы акварели?
— С января. Ты не знал, потому что я не говорила.
Она подняла на меня взгляд — твёрдый, почти предупреждающий.
— Не делай такое лицо, Игорь.
— Какое лицо?
— Вот это. Как будто я совершила что-то ужасное.
Из гостиной вышел мужчина. Лет шестидесяти пяти, невысокий, в свитере с оленями — нелепом, домашнем, чужом. Седые виски, тихие глаза. Он посмотрел на меня без агрессии и без заискивания.
— Виктор, — представился он, протянув руку. — Слышал о вас от Людмилы Петровны.
Я пожал руку механически.
Мы сидели на кухне. Мама поставила чайник, разложила печенье — то самое, «юбилейное», которое она всегда покупала к гостям. Виктор держал кружку двумя руками и молчал, давая нам пространство. Это меня почему-то злило ещё больше.
— Сколько продолжается? — спросил я.
— Три месяца, — ответила мама.
Три месяца. Мы виделись каждые выходные. Она ни разу не намекнула.
— Почему не сказала?
— Потому что знала, как ты отреагируешь.
— Как — как?
— Вот так. — Она кивнула на моё лицо. — С этим выражением.
Я налил себе чаю, хотя пить не хотел. Просто надо было что-то делать руками.
— Мам, папа умер шесть лет назад. Ты имеешь право…
— Не надо, — перебила она. — Не говори мне, что я имею право. Я и сама знаю, что имею. Просто скажи честно: тебе неприятно. Тебе странно. Ты не ожидал.
Я замолчал.
Виктор тихо поднялся.
— Пойду покурю на балконе, — сказал он маме. Не мне. Именно ей.
Она кивнула, и в этом кивке было что-то такое — лёгкое, привычное, — что у меня сжалось что-то в груди.
— Он вдовец, — сказала мама, когда за Виктором закрылась балконная дверь. — Жена умерла четыре года назад. Двое взрослых детей в Екатеринбурге. Он пенсионер, раньше работал архитектором. Пришёл на те же курсы, потому что тоже не знал, чем заполнить время.
— Ты мне досье зачитываешь.
— Я рассказываю тебе о человеке, который мне важен.
Я посмотрел на неё. На её руки — постаревшие, с венами, с обручальным кольцом, которое она не снимала с 1984 года. Кольцо было на месте.
— Ты любишь его?
Она помолчала.
— Я не знаю, как называется то, что я чувствую. В шестьдесят два это другое, чем в двадцать пять. Но мне с ним… тепло. Понимаешь? Просто тепло. Я перестала бояться вечеров.
Последнее предложение ударило меня куда-то, куда я не ожидал.
Я никогда не думал о том, что мама боится вечеров.
Виктор вернулся с балкона, потоптался у двери.
— Людмила Петровна, я, пожалуй, пойду. — Он снова обращался к ней, и только к ней, как будто меня не существовало. Не грубо. Просто — тактично. — Вы сами поговорите.
— Сиди, — сказала мама.
— Нет, правда. — Он улыбнулся ей. — Я позвоню вечером.
Он надел в коридоре коричневые ботинки — неторопливо, по-стариковски аккуратно, завязал шнурки. Попрощался со мной кивком. С мамой — пожав ей руку. Но она накрыла его руку своей и чуть задержала. Секунда. Две.
Дверь закрылась.
Мы с мамой снова остались вдвоём — как в детстве, когда она объясняла мне что-то важное, а я упирался.
— Ты обиделся, что я скрывала, — сказала она.
— Да.
— Я не скрывала. Я не была готова говорить.
— В чём разница?
— Огромная, Игорь. Когда скрывают — стыдятся. А я не стыжусь. Я просто… берегла это. Пока оно ещё хрупкое. — Она посмотрела в окно. — Ты знаешь, каково это — когда что-то новое, а все вокруг сразу начинают его оценивать? Примерять к тому, что было? Сравнивать с папой?
— Я бы не сравнивал.
— Сравнивал бы. Неосознанно. Все сравнивают.
Я не стал спорить, потому что она была права.
— И Таня знает? — спросил я.
— Нет. Ты первый.
Это почему-то примирило меня немного.
— Почему я?
— Потому что ты больше всего похож на отца. — Она сказала это без сентиментальности, просто как факт. — И потому что если ты примешь — остальное проще.
Я встал, подошёл к окну. Апрельский двор, лавочки, голые ещё деревья с набухшими почками. На лавочке сидел Виктор — не уходил, курил вторую сигарету.
— Он тебя ждёт.
— Знаю, — сказала мама. — Он всегда ждёт.
Я уехал через час. Мы не помирились громко, без объятий и слёз. Просто допили чай, поговорили о том о сём — о моей работе, о Таниных детях, о том, что скоро надо менять окна на кухне. Обычный разговор. Только внутри у меня что-то медленно перестраивалось, как кости после перелома.
По дороге домой я позвонил жене.
— Кать, ты знала, что мама ходит на курсы акварели?
— Знала, — сказала Катя спокойно. — Она сама сказала, месяца два назад. Ты просто не слушал.
Я помолчал.
— Ты знала про Виктора?
Пауза.
— Догадывалась. Она как-то по-другому стала говорить о своих вечерах.
Я припарковался у дома, но не вышел. Сидел, держась за руль.
— Почему не сказала мне?
— Потому что это не моё было говорить. И не твоё — решать.
Я подумал о маминых словах. Мне с ним тепло. Я перестала бояться вечеров.
— Я не знал, что она боится вечеров, — сказал я тихо.
— Я знала, — ответила Катя. — Ты просто не спрашивал.
Через неделю мы приехали к маме всей семьёй — я, Катя и дети. Виктор был там. Он помог младшему собрать конструктор, поспорил с Катей о советских фильмах и проиграл, потому что она знала их лучше него.
Таня позвонила вечером, уже когда мы ехали домой.
— Игорь, мама сказала, что вы познакомились с Виктором. Ну и как он?
Я подумал секунду.
— Нормальный, — сказал я. — Тихий. Ботинки хорошие.
— Ботинки?
— Неважно. Главное — она не боится вечеров.
Таня помолчала.
— Это главное, — согласилась она наконец.
Я смотрел на дорогу. За окном темнело, зажигались фонари. Где-то в этом городе мама и Виктор, наверное, сидели и пили чай. Или смотрели кино. Или просто молчали рядом.
Я понял, что завидую ей.
Не ему. Именно ей — этой способности в шестьдесят два начать что-то новое, не спрашивая ни у кого разрешения. Просто потому что стало тепло.
