Мамина дача была не райским местечком, а занозой.
Снаружи — облупленный вагончик с пристроенной верандой, внутри — килотонны маминого «так надо».
— В эту субботу поедем, — сказала мама в среду, помешивая суп. — Картошку надо окучить, малину подвязать.
— Мам, я в субботу работать буду, — ответила Ира. — У нас отчёт, всех на уши подняли.
— Работу ты сменишь, — отрезала та. — А дача у нас одна.
Ира закатила глаза, но промолчала.
Дача была с ней с детства: каждые майские, все каникулы. Другие лето вспоминали как море и лагеря, у неё — как бесконечные грядки морковки и запах навоза.
После смерти отца мама вцепилась в дачу ещё сильнее.
— Это наше всё, — повторяла она. — Я там жить собираюсь, когда на пенсию выйду.
Пенсия пришла. Жить мама продолжала в городе, но каждый звонок начинала с:
— Когда поедем на дачу?
В тридцать два Ира сама собиралась замуж.
В их двухкомнатной — её, по ипотеке, — стояли коробки с посудой, на холодильнике висел магнит «Сочи», привезённый Димой, а на столе лежали образцы пригласительных.
— Только не делай уже этих голубей с кольцами, — ворчал Дима, листая картинки. — Как в девяностых.
— Это ты маме скажи, — вздохнула Ира. — Она уверена, что без голубей брак недействителен.
Мама свадьбу ждала не меньше дачного сезона.
— Платье белое, живые цветы, и чтобы без этих ваших диджеев, только «живой баян». А после росписи сразу на дачу заедем, стол там накроем.
— Мам, — пробовала Ира возражать, — у нас ресторан уже забронирован.
— Хоть чуть‑чуть. Это же наша дача, — обижалась та.
И вот однажды вечером мама выложила главный аргумент.
— Я на тебя дачу переписывать буду, — сказала она, наливая чай. — На кого ещё-то?
Ира поперхнулась.
— В смысле?
— В смысле — завещание буду писать, — спокойно уточнила мама. — Ты у меня одна.
— Мам, не надо завещаний, — поморщилась Ира. — Живи да радуйся.
— Я и рада, — кивнула та. — Но надо, чтобы всё по уму было.
Она достала из сумки потрёпанную папку с документами на участок.
— Завтра к нотариусу идём.
— Мы завтра с Димой к риелтору, — напомнила Ира. — Квартиру смотреть.
— Квартиру вы ещё сто раз посмотрите, — отрезала мама. — А я не вечная.
Ира сглотнула.
— К нотариусу можно и позже…
— Позже — это никогда, — перебила мама. — Я знаю вас молодых.
У нотариуса было душно, очередь тянулась медленно. Мама уверенно протянула паспорт и документы на землю.
— Хотим составить завещание на дочь, — сказала она.
Ира слушала, как монотонный голос за столом перечисляет: «садовый участок, дом садовый, хозпостройки», и только думала: «Тридцать два, а ощущение, как будто мне шесть и меня опять везут собирать смородину».
В конце нотариус поднял глаза:
— Дополнительные условия будут?
Мама задумалась на секунду и вдруг выдала:
— Напишите, что дача переходит дочери, если она её не продаст в течение пяти лет после моей смерти.
Ира чуть не упала со стула.
— Мам!
— Что? — удивилась мама. — Я не хочу, чтобы ты потом всё это кому попало спихнула.
Нотариус кашлянул.
— Такое условие можно прописать как пожелание, но юридически…
— Пишите, как можно, — отмахнулась мама. — Главное, чтобы ей было понятно.
«Ей» стало очень понятно, ещё до подписи.
Вечером Ира сидела на кухне, уставившись в потолок. Дима перелистывал что‑то в телефоне.
— Ну что там с завещанием? — спросил он.
— Переписала, — коротко сказала Ира. — «Ирина Петровна да будет охранять огурцы до скончания века».
Дима усмехнулся.
— Не драматизируй.
— Она в завещании попросила меня не продавать дачу пять лет после своей смерти, — спокойно уточнила Ира.
Дима присвистнул.
— Ого.
— Это не смешно, — отрезала она.
— Я и не смеюсь, — поднял он руки. — Просто… классическая пассивная агрессия.
— Спасибо, доктор, — буркнула Ира.
Он помолчал.
— Слушай, а тебе самой эта дача… ну хоть как‑то нужна?
Ира уставилась на него.
В голове всплыли: тяжёлые вёдра с водой, комары вечерами, мамин крик «не топчи грядки», ночи под двумя одеялами в старом доме. И — редкий момент счастья: она, маленькая, сидит с отцом на лавке, ест помидор с солью, сок течёт по подбородку, отец смеётся.
Сейчас отца не было, мамина дача стала ещё и маминой крепостью.
— Я не знаю, — честно сказала Ира. — Там всё детство моё прошло. Но жить я там не хочу.
— И продавать не можешь — мать же всё слышит, — мягко заметил Дима.
— Не хочу выбирать между её памятью и своим будущим, — выдохнула Ира.
Свадьбу всё равно сыграли без голубей и без дачи. Мама обижалась, но молчала.
Дача напоминала о себе каждую субботу.
— Я там одна кручусь, — жаловалась мама по телефону. — Вон соседка Соня — к ней сын каждые выходные приезжает. А я?
Ира вздрагивала. В голове всплывало слово «завещание», как табличка «вы обязаны».
— Мам, у Димы смена, — оправдывалась она. — Я одна не потащу мешки.
— Не мешки, а мешочки, — тут же поправляла мама.
Дима слушал эти разговоры, мрачнел.
— Если так дальше пойдёт, ты будешь женой маминой дачи, а не моей, — однажды сказал он.
— Она одна, — устало ответила Ира. — У неё кроме дачи ничего нет.
— А у тебя? — спросил он.
Вопрос повис.
Первый серьёзный разговор случился в августе.
Ира вернулась с дачи выжатая, как тряпка: день на жаре, спину ломит, мама весь день ворчала, что «ты не там посадила, не так полила».
— Я больше не поеду, — сказала Ира, едва зайдя в квартиру.
Дима поднял брови.
— До следующей субботы?
— Вообще.
Она села на пол в коридоре.
— Я не могу. Каждый раз, когда я туда еду, я ребёнком становлюсь. Там всё — как было двадцать лет назад, только я уже не та.
— Скажи ей, — предложил Дима.
— Как?
— Прямо.
— Она же скажет: «После моей смерти ты всё продашь».
— Скажи, что хочешь любить её, а не её грядки, — пожал плечами он.
Разговор получился грубее, чем она хотела.
— Мам, — начала Ира по телефону, — я решила, что буду приезжать реже.
— Куда еще реже, — сразу напряглась мама. — Ты летом три раза была.
— Я устала, — честно сказала Ира. — Дача — это твоя жизнь, не моя.
На том конце повисла тишина.
— Понятно, — сухо произнесла мама. — Значит, я тебе не нужна.
— Дело не в тебе, — взмолилась Ира. — Я хочу тебя видеть в городе, ходить с тобой в кафе, в кино. А не только в резиновых сапогах по колено.
— В кафе? — фыркнула мама. — Там свежий воздух, своя картошка, а ты кафе.
— Мам, мне тридцать два, — сказала Ира. — Я хочу выходные иногда проводить не с тяпкой, а с мужем.
— А завещание? — вдруг выстрелила мама.
Ира осеклась.
— Что — завещание?
— Я думала, ты поймёшь, как это важно. Я тебе дачу оставляю, а ты…
— А я что?
— А ты бегаешь за своим мужиком, — резко сказала мать.
Ира почувствовала, как в груди что‑то лопается.
— Понятно, — тихо сказала она. — Мама, дача — это не я.
Она нажала «отбой».
Мама не звонила неделю. Ира ходила по квартире с ощущением, что в углу стоит невидимый чемодан с табличкой «мамина дача» и молча обвиняет.
Дима предложил:
— Поехали сами.
— Куда?
— На дачу.
— Ты с ума сошёл?
— Хочу увидеть твой страх вживую, — усмехнулся он.
Они поехали.
Участок встретил всё тем же: облупленный домик, бочка, яблоня, которую отец когда‑то посадил. Мама копалась в грядках, не поднимая головы.
— Привет, — сказала Ира.
— Здрасте, — отозвалась мама, не глядя.
— Можете на нас не кричать, мы с миром, — добавил Дима.
Мама всё‑таки подняла глаза.
— А ты чего приехал? — спросила у него.
— За картошкой, — улыбнулся он. — Говорят, у вас самая вкусная.
Она фыркнула, но уголки губ дрогнули.
— Ладно, — махнула рукой. — Раз уж приехали, берите ведро.
Через пару часов, сидя на лавке с кружкой чая, Ира набралась смелости.
— Мам, давай честно, — сказала она. — Ты зачем это условие в завещание всунула?
— Чтобы ты не продала дачу на следующий день после похорон, — прямо ответила мама.
— Ты правда думаешь, что я такая?
— Я думаю, ты городская. Сейчас все хотят «жить для себя», — с нажимом сказала мама.
— А ты не хочешь?
— Я для вас жила, — пожала плечами та.
Ира глубоко вдохнула.
— Мам, я не хочу выбирать между тем, чтобы быть хорошей дочерью и нормальной женщиной, у которой есть свои выходные. Я не хочу, чтобы ты измеряла мою любовь количеством прополотых грядок.
Мама опустила взгляд в чашку.
— А я не хочу, чтобы мой труд в землю ушёл к каким‑нибудь чужим людям, — тихо сказала она. — Мы с отцом каждую доску здесь своими руками ставили.
— Я помню, — так же тихо ответила Ира. — Но ты же понимаешь, что когда‑нибудь ты уйдёшь, а я останусь. И мне будет либо уютное место, где я вспоминаю тебя, либо вечный укор.
Мама молчала.
— Давай так, — продолжила Ира. — Пока ты жива и хочешь здесь быть — это твоя дача. Я буду приезжать, когда смогу. Не по расписанию, а по силам. А после… После я сама решу. Может, смогу вытянуть, может, нет. Но это будет мой выбор.
— И завещание? — спросила мама.
— Оставь как хочешь, — устало сказала Ира. — Бумага — это бумага. Я хочу договориться не с нотариусом, а с тобой.
Мама долго смотрела на неё. Потом вздохнула.
— Ладно, — сказала. — Поняла я. Не хочешь выбирать между дачей и своей жизнью.
— Я не хочу выбирать между тобой и собой, — поправила Ира.
Мама ухмыльнулась.
— Это сложнее.
Осенью мама неожиданно стала чаще приезжать в город.
— Что, на пенсии уже не тянет на грядки? — поддевал Дима.
— Не вам решать, куда меня тянет, — ворчала мама, но в театр с ними пошла.
Дачу поставили «на зимовку». Зимой разговоры о ней звучали легче.
— Весной клубнику будем обновлять, — планировала мама. — Ты приедешь?
— Если не буду в командировке — приеду, — отвечала Ира.
И не чувствовала в этом ни вины, ни обязательства, только обычную жизнь.
Про завещание не вспоминали.
Через пару лет всё случилось так, как люди обычно боятся, когда подписывают бумаги.
Мама умерла внезапно, в феврале. Дача в снегу стояла чужая и немая.
У нотариуса Ира сидела уже без тёти Зины, без дивана — только она, Дима и папка с документами.
— Завещание есть, — сказал нотариус. — Всё имущество, включая садовый участок, дом, завещано вам.
— Там было какое‑то условие, — вспомнила Ира.
— «Прошу дочь не продавать дачу в течение пяти лет после моей смерти», — прочитал нотариус. — Формулировка как пожелание, не юридически обязательное.
Ира кивнула.
По дороге домой Дима спросил:
— Ну и что ты будешь делать с маминым пожеланием?
Ира смотрела в окно маршрутки: серый снег, серые дома.
— Выполню, — неожиданно ответила она.
— Серьёзно?
— Первые пять лет точно, — пожала она плечами. — Мне надо научиться жить без мамы. Дача — это про неё.
— А потом?
— А потом посмотрим, — сказала Ира. — Если она станет местом, где мне хорошо, оставлю. Если — камнем на шее, продам.
— И не будет казаться, что предаёшь её?
Ира улыбнулась уголком губ.
— Предать можно живого, — тихо сказала она. — Мама своё уже сделала — вырастила меня, вбила в меня эту «мамину дачу». Теперь моя очередь решать, как с этим жить.
Весной они поехали на участок вдвоём. Снег уже сошёл, вокруг стояла привычная голая земля. Только на яблоне тонко звенел льдинками старый мамин колокольчик.
Ира прошлась по участку, потрогала стену домика, села на ту самую лавку, где когда‑то ела помидоры с отцом.
— Ну что, мамина дача, — сказала она вслух. — Теперь ты и моя тоже.
Дима поставил термос с чаем, достал из пакета маленький деревянный ящик.
— Что это?
— Клубника, — сказал он. — Новая. Посадим?
Ира рассмеялась и неожиданно почувствовала, что в груди стало чуть свободнее.
— Посадим, — кивнула она. — Но только половину грядки. Вторую отдаём под гамак.
— А мама бы одобрила? — спросил Дима.
Ира посмотрела на дом, на яблоню, на колокольчик.
— Думаю, мама бы поворчала, — сказала она. — А потом всё равно приехала бы с пирогом.