Значительное место в своей работе автор отдал теме общих законов исторического развития, коих он сформулировал ровно пять. Не имея сил и возможностей подробно на них останавливаться, так как эта тема должна быть, по моему разумению, предметом отдельной объемной статьи, приведу здесь лишь главнейший из них.
«Дабы цивилизация, свойственная самобытному культурно-историческому типу, могла зародиться и развиваться, необходимо, чтобы народы, к нему принадлежащие, пользовались политической независимостью».
«Та же причина, которая препятствует развитию личностей в состоянии рабства, препятствует и развитию народностей в состоянии политической зависимости». Не существует в истории примера такой цивилизации, которая бы зародилась и развилась до уровня самобытного культурно-исторического типа без политической самостоятельности.
Рассматривая позднейшую романо-германскую цивилизацию или то, что мы сегодня называем Западом, единственную, представляющую для России жизненный интерес (Китай в то время еще не явил миру свою мощь), автор приходит к выводу, что она находится на закате своего жизненного цикла, то есть именно в той счастливой поре, когда имеет возможность пожинать самые сладкие плоды своего развития, пик которого всегда отстоит на некотором расстоянии, порой значительном, исчисляемом даже веками, от времени наибольшего обилия результатов, от времени сбора урожая ( сказано же «Один сеет, другой жнет»). Буйное цветение – дар весны, сладкий плод – дар осени. А роскошная осень – предтеча мертвой зимы.
«Само обилие результатов европейской цивилизации в нашем XIX столетии (не забываем, что труд сей увидел свет в 1869 году) есть признак того, что та творческая сила, которая их производит, уже начала упадать, начала спускаться по пути своего течения».
Между строк. Интересно, какова бы была реакция уважаемого автора, взгляни он на некоторые нынешние плоды европейской цивилизации, с которыми мы хорошо знакомы благодаря нашим объективным СМИ.
Характерная черта, являющаяся нравственным этнографическим признаком народа, служащая выражением существенной особенности всего его психического строя, общая всем народам романо-германского типа, всему Западу, есть насильственность. Которая, в свою очередь, есть не что иное, как чрезмерно развитое чувство личности, индивидуальности, по которому человек, им обладающий, ставит свой образ мыслей, свой интерес так высоко, что всякий иной образ мыслей, всякий иной интерес необходимо должен ему уступить, волей или неволей, как неравноправный ему. Такое навязывание своего образа мыслей другим, такое подчинение всего своему интересу даже не кажется с точки зрения чрезмерно развитого индивидуализма чем-то несправедливым. Оно представляется как естественное подчинение низшего высшему, в некотором смысле даже как благодеяние по отношению к этому низшему, как возможность приобщиться к благам западной цивилизации, хотя бы и в качестве бесправного и благодарного пасынка.
Автор приводит множество примеров в подтверждение своего положения о насильственности романо-германского народного типа. Напомним лишь об основных, наиболее ярких, выпуклых и приобретших в силу этого всемирную известность: работорговля, которой были причастны многие европейские народы, но более всех отличились на этом поприще подданные британской короны; религиозные войны, прокатившиеся по всей Европе, отличающиеся крайней жестокостью по отношению к диссидентам; уничтожение местного населения при «освоении» Америки; колониальные войны, в которых замарались все европейские нации, но с особенной силой опять наши британские наставники по части демократии и свободы, пушками проложившие наркотрафик в Китай.
С этих же позиций автор трактует и католицизм – как православное христианское учение, подвергшееся искажению под влиянием природной насильственности романо-германского народного характера.
Католичество зародилось со времен Карла Великого, продавившего на Аахенском соборе 809 года новую формулировку догмата об исхождении Святого Духа вместе от Отца и Сына, а не от Отца только, как в православии («каковое учение принадлежит к числу таких, которые сами по себе не представляют чего-либо ясного уму»). И позднее, пользуясь этим расхождением, как рычагом, император своим покровительством утвердил власть римского епископа во всем своем государстве, границы которого практически полностью совпадали с тем, что мы сегодня называем Европой, настоящей Европой, народы которой на протяжении веков были объединены общей судьбой, общей культурой, общей историей. А не присоединялись к ней позднее, так или иначе, насильственно (как правило) или добровольно (в порядке исключения, как, например, Польша), в качестве наймитов или просто холопов. Не случайно, наверное, Польша, добровольно присоединившись к Европе в политическом отношении и став тем самым как бы Европой, присоединилась к последней и в отношении вероисповедания, не престав быть за всем тем всего лишь как бы.
Эта догматическая разница между церквами Западной и Восточной не имеет иного источника, кроме желания абсолютной власти самодержца (не только над телами, но и над душами своих подданных), желания, подкрепленного невежеством населения, господствовавшим на Западе в первые века Средневековья, и той насильственностью характера этого же населения, которая одна составляет основу всякого деспотизма, – насильственностью, считающей, что личное частное мнение достаточно освящается и утверждается тем, что оно есть наше мнение. И другого нам не надо.
«Совещание с Востоком являлось как бы унижением в собственных глазах западного духовенства. Таким образом часть –церковь Западная – похитила, узурпировала актом насилия права целого – Церкви Вселенской».
В параллель этой насильственности европейской истории, которая на всем протяжении своем отмечена непрекращающимся мучительством европейцев по отношению сначала друг к другу, позднее по отношению к народам ближайшим, из которых наиболее пострадавшими оказались славяне, и еще позднее по отношению ко всем без исключения народам, далеко отстоящим от Европы, населявшим Америку, Африку, Азию, Австралию, Океанию, автор отмечает терпимый и незлобивый характер русского народа, самим Всевышним избавленного от европейского порока насилия. «Терпимость составляла отличительный признак России в самые грубые времена».
Тут, как говорится, есть о чем поспорить. Самым капитальным аргументом, подвергающим сомнению терпимость и незлобивость русского народа, является, наверное, участие этого народа в революциях и гражданской войне начала XX-го века, и в последующим за ней уничтожением православной церкви; то есть участие как в разрушении собственного государства, своих светских скреп, так и в разрушении православия, своих духовных скреп. Здесь уж, как ни пеняй на злую волю еврейских заговорщиков, на тяготы военного времени, на жестокую эксплуатацию трудового народа, на глупость и неповоротливость властей предержащих, но без активного участия в процессе значительной части народа-богоносца не произошло бы ни революций, ни гражданской войны.
Но не будем забывать, что автор, скончавшись в 1885-м году, не мог, разумеется, при всем своем даре предвидения и таланте аналитика, знать о деяниях русского народа в начале следующего века. Это обстоятельство да послужит ему извинением. Знай он о них, то оптимизма у него при историческом взгляде на русский народ, вероятно, поубавилось бы. Хотя, с другой стороны, русские революционеры-народовольцы взорвали бомбой Царя-Батюшку Александра II, освободителя славян и крестьян, и вообще большого реформатора, еще при жизни автора. Правда, уже после опубликования сего труда.
Я уже не упоминаю о деяниях Болотникова, Булавина, Разина и Пугачева, которые насильничали не хуже европейцев. О них автор не мог не знать. Стало быть или закрыл на них глаза по политическим соображениям, как на нечто, не укладывающееся в его теорию о ненасильственном народном русском характере, или искренне счел их мелкими и не заслуживающими внимания эпизодами. И так и сяк выходит не хорошо, не убедительно.
Продолжение следует.