1943 год. Исправительно-трудовой лагерь на Северном Урале. Из тысяч зэков отбирают пятьсот смертников для штурма неприступной высоты в Карпатах. Среди них — бывший разведчик Иван Марков и вор в законе по кличке Ферзь. Между ними неизбежен конфликт за власть над батальоном. Но настоящая война начинается не с немцами, а с предательством своих. Это история о том, как уголовники стали солдатами, как кровь смывает вину и почему некоторые высоты лучше не брать живыми.
Это не рапорт и не сводка. В 1952 году в заваленном бункере на Карпатской высоте 1214 поисковая группа нашла блокнот. Он был пропитан влагой, плесенью и старой бурой кровью. Автор — обер-лейтенант Курт Шрайбер, элита вермахта Эдельвейс, человек, который умел убивать красиво и технично. Но последние страницы его дневника криминалисты восстанавливали буквально по буквам, потому что почерк офицера превратился в кардиограмму безумия.
Послушайте, что он писал за минуту до того, как его сердце остановилось.
«Это не война, это пришествие. Они появляются из тумана, как сгустки самой ночи. Русский солдат обычно кричит «Ура!», эти молчат. Я не слышу человеческих голосов, только хруст костей и влажные удары металла о плоть. Мой пулеметчик Эрих сошел с ума. Он стреляет в них в упор. Пули вырывают куски мяса, но они не падают, они просто лезут вверх. У многих нет винтовок. Я видел, как один из них, получив две пули в грудь, дополз до бруствера и перерубил горло унтер-офицеру Мюллеру саперной лопаткой».
Запись обрывается на фразе: «Это не лица людей, это маски из ненависти».
Кто были эти демоны, заставившие ветеранов СС поверить в мистику? Официальная история стыдливо молчит, но в окопных легендах этот отряд называли просто «Черный батальон». Этот файл был засекречен не просто так. История, которую вы услышите сегодня, неудобна всем. Она неудобна историкам, потому что ломает картину правильной войны. Она неудобна гуманистам, потому что здесь нет места жалости. Итак...
***
Северный Урал. Осень 1943 года. Исправительно-трудовой лагерь Ущелье 34. Место, где география заканчивается. Здесь воздух настолько промозглый, что при вдохе он царапает легкие, оставляя привкус ржавчины. В этом периметре не было советской власти. Здесь была власть зоны. Замкнутая экосистема. Топливо, человеческий ресурс. Закон один: умри ты сегодня, а я завтра. На вершине пищевой цепи блатные, воры в законе. Они презирали администрацию, не работали и жили за счет мужиков. Политические, 58-я статья, были здесь просто пылью под сапогами, расходный материал.
Но в тот серый сентябрьский день ритм умирания сбился. Ворота зоны распахнулись не для лесовозов. В зону въехали три черные «эмки». Из машин вышли не вертухаи в тулупах, а офицеры НКВД из Москвы в идеально отглаженных синих шинелях с малиновыми петлицами. Для местных зэков это было похоже на визит инопланетян. На плацу выстроили три тысячи человек, море серых бушлатов, лица, высеченные из грубого камня. На трибуну поднялся майор госбезопасности Фролов, лицо гладкое, как бильярдный шар, глаза пустые, как амбразуры.
Фролов говорил тихо, но его слова били как кнут.
— Граждане осужденные, Родина предоставляет вам шанс искупить вину кровью. Нам нужны добровольцы в штурмовые батальоны, срок службы до первого ранения или до выполнения задачи. Те, кто выживет, получат чистые паспорта и свободу.
Свобода. Здесь это слово считалось опасным ядом. Оно звучало как издевательство. Но Фролов знал, на какие кнопки давить.
— Нам нужно пятьсот человек. Только тяжкие статьи. Убийцы, рецидивисты. Те, кому терять нечего. Шаг вперед. Кто готов?
Плац замер. Сделать шаг вперед значит нарушить воровской закон. Это сотрудничество с ментами. Это сучья масть. За такое ночью в бараке вставляют заточку в печень. Все взгляды устремились в центр строя. Там стоял Ферзь. Вор в законе. Смотрящий. Коренастый. Лицо в шрамах. Глаза — две черные дыры. Он медленно вынул изо рта козью ножку, смачно сплюнул коричневой слюной на белый снег перед собой и криво усмехнулся. Этот плевок был ответом зоны. Ответом Москве.
Но майор Фролов не был кабинетным теоретиком.
— Я понимаю, — сказал он, — вы живете по своим законам. Но ваши законы заканчиваются у моей колючей проволоки. А там, на войне, закон один — убей или умри. Вы сгниете здесь, в безымянной яме. Я предлагаю вам умереть как люди.
И тут строй дрогнул. Но вышел не блатной. Из рядов мужиков шагнул человек с прямой спиной. Иван Марков. Кличка в лагере Гранит. Бывший капитан военной разведки ГРУ. Герой финской войны. В 41-м его осудили по сфабрикованному делу. 15 лет лагерей. Он не был блатным. Он не был сукой. Он был сам по себе. Волк-одиночка, которого боялись даже воры за его ледяное спокойствие и навыки профессионального убийцы.
Кто-то из шестерок Ферзя зашипел.
— Куда прешь, сучара красноперая?
Марков даже не повернул головы. Он прошел сквозь строй, как ледокол через шугу. Встал перед майором, посмотрел ему в глаза, как равный.
— Я иду, гражданин начальник. Какова задача?
Это сломало плотину. За Марковым вышел старый каторжанин дед, с одной ногой короче другой.
— Подыхать так с музыкой! — проскрипел он, и строй посыпался.
Люди, уставшие гнить заживо, шагали вперед. Ферзь смотрел на это с каменным лицом. Его власть рушилась, его стадо уходило к другому пастуху. К вечеру набралось ровно пятьсот смертников.
Их погрузили в товарные вагоны-телятники. Эшелон номер 734, литер А, без остановок. Внутри вагона, где ехал Марков, воздух можно было резать ножом. Запах махорки, немытых тел и агрессии. Ферзь тоже записался. Не ради родины, а чтобы сохранить власть над своими быками. Он и его свита заняли теплый угол у буржуйки. Для них ничего не изменилось. Они масть, остальные рабы. Конфликт был неизбежен.
На вторые сутки конвой передал ведро баланды и мешок хлеба. Сикач, правая рука Ферзя, звероподобный рецидивист, просто забрал три лишние пайки у молодых парней.
— Пасть закрой, шнырь, ворам нужнее! — рыкнул он, приставив к горлу парня заточенную ложку.
В вагоне повисла тишина. Ферзь лениво жевал травинку, наблюдая. Это была проверка. Кто здесь власть?
Марков понял: сейчас или никогда. И если он промолчит, на фронт приедет не батальон, а банда, которая перережет друг друга. Марков встал.
— Положи хлеб на место!
Голос негромкий, спокойный. Сикач обернулся, расплываясь в гнилой ухмылке.
— Чего вякнул, служивый? Жить надоело!
— Я сказал, верни пайку. Здесь больше нет блатных и фраеров. Мы в одной лодке, и если кто-то начнет ее раскачивать, я выкину его за борт.
Ферзь выпрямился на нарах.
— Красиво поешь, Гранит. Только попутал берега. Мои понятия со мной, а твои погоны остались в личном деле. Фас!
Сикач бросился вперед. Примитивный, уличный выпад заточкой в живот. Рассчитано на испуг. Марков не отступил. В последний миг он сместился с линии атаки, мягко, текуче, и нанес удар. Не кулаком, ребром ладони в гортань и коленом в пах. Сикач не закричал. Воздух просто покинул его легкие навсегда. Он выронил заточку и мешком рухнул на пол, хватая ртом пустоту. Марков подхватил падающее оружие. Один прыжок, и лезвие уперлось в глаз Ферзя.
— Слушай меня, вор, — прошептал Марков так, чтобы слышал только он. — Еще раз твои шакалы тронут бойца, я вырежу тебе глаза. Мы едем в ад, и там нужен командир, а не пахан. Выбирай: или ты живешь по моему уставу, или умираешь прямо сейчас.
Ферзь смотрел в глаза разведчика. Он искал там страх или блеф, но увидел только ледяную пустоту профессионала. Он понял, этот нажмет.
— Убери перо, командир, — процедил Ферзь. — Твоя взяла.
Это не было миром, это было перемирие хищников. Но власть в эшелоне сменилась.
Оставшиеся две недели пути превратились в адский тренинг. Прямо в тесноте вагона Марков гонял урок.
— Забудьте про финки! — орал он, вертя в руках малую пехотную лопату. — Вот ваше оружие! Оно не дает осечек! Оно рубит кости, как масло!
Он учил их убивать не со злостью, а с эффективностью. Тихо, быстро, экономно. К моменту прибытия в Карпаты это был уже не сброд, это была стая. Но Ферзь молчал, он копил яд. И когда тяжелые двери вагона разъехались, в лицо им ударил сырой ветер гор и запах близкой смерти. Встречать их вышли не оркестры, а заградотряд НКВД.
Их привели к подножию. Командир дивизии, полковник Зимин, даже не скрывал брезгливости.
— Высота 1214, — он ткнул пальцем в карту. — Немцы сидят там полгода. Бетон, три линии обороны. Регулярные части взять не могут.
Марков посмотрел на карту. Отвесные скалы. Доты.
— Это смертный приговор, полковник.
— А вы и так мертвецы, Марков, — отрезал Зимин. — Вы умерли, когда подписали бумагу. Возьмете высоту, воскреснете. Нет, останетесь там навсегда. Срок три дня. Оружие трофейное. Артиллерии не будет.
И тогда Марков предложил план, от которого даже у бывалого особиста поползли мурашки по спине. План, который превратит уголовников в тех самых демонов из немецкого дневника. В блиндаже повисла тишина, когда Марков озвучил свое решение. Особист перестал писать. Полковник Зимин посмотрел на зэка, как на умалишенного.
— Южный склон, — Марков провел пальцем по карте. — 70 метров отвесной скалы. Немцы считают ее неприступной. Там нет минных полей. На скалу мину не закопаешь. Там нет сплошной обороны. Они уверены, что оттуда никто не полезет.
— Ты бредишь, — тихо сказал Зимин. — Там альпинисты шеи свернут, а у тебя урки в кирзовых сапогах. Они разобьются.
— Они полезут, — голос Маркова был твердым, как сам гранит. — Потому что лезть на скалу — это шанс, а идти на пулеметы в лоб — это смерть.
Марков изложил суть. Первое. Группа из 30 самых ловких бойцов поднимается по стене. Тихо. Снимает часовых. Второе. Основная часть батальона, 450 человек, ждет сигнала внизу. Как только мы режем охрану, они атакуют с фланга.
— А доты? — спросил особист. — Взрывчатки нет?
— Мне не нужен тол, — усмехнулся Марков. — У меня в роте есть три медвежатника, которые вскрывали сейфы Госбанка. Они снимут немецкие мины и поставят их под немецкие же двери.
Зимин долго сверлил его взглядом. Он видел игрока, ставящего все на зеро.
— Добро, но учти, Марков, если твой цирк сорвется вниз, я лично расстреляю выживших.
Ночь перед штурмом. Лагерь штрафников гудел. Лезть на мокрую скалу под дождем, чтобы резать глотки элите СС — это было за гранью понимания нормального человека. Именно этот момент выбрал Ферзь. Вор собрал своих у дальнего костра.
— Слыхали? — шипел он, поигрывая ножом. — Гранит нас продал. Хочет, чтобы мы разбились, как гнилые арбузы, а сам орден получит.
Ферзь обвел взглядом своих подручных. Есть другой путь, воровской. План был подлым и простым. Когда группа Маркова полезет на стену и отвлечет немцев, основная часть батальона не пойдет в атаку.
— Мы уйдем в лес, — шептал Ферзь. — В немецкий тыл. Там переждем, а потом уйдем в горы. Будем сами себе хозяева. Грабить обозы, жить вольно. Нам плевать на их войну.
Двести человек, почти половина батальона, молча кивнули. Старый Лука, хромой каторжанин, верный Маркову, почуял неладное.
— Ваня! — шептал он Маркову. — Ферзь тебя кинет! Валить его надо сейчас!
— Нельзя! — Марков точил саперную лопатку о камень. — Вжик! Вжик! Начнется резня. Мы перебьем друг друга до штурма! Я должен рискнуть!
Последняя ночь. Небо над Карпатами превратилось в черную бездну. Ливень стоял такой стеной, что вытянутой руки не было видно. Идеальная погода для смерти. Марков собрал свою группу. Тридцать теней. Лица вымазаны грязью и сажей. В руках только ножи и лопатки.
— Запомните, — сказал он, перекрикивая ветер. — Мы не солдаты. Мы призраки. Нас не должно быть слышно. Если кого-то ранят, он молчит. Если кто-то срывается, он летит молча. Один крик, и нас расстреляют на стене, как в тире.
Они начали подъем. Скала была скользкой, как тело гигантской змеи. Пальцы, сведенные судорогой, цеплялись за мокрые выступы. Вода заливала глаза. На высоте сорока метров случилась беда. Молодой парень по кличке Чиж, бывший форточник, поскользнулся. Его сапог сорвался с мокрого камня. Он повис на одной руке. Марков был рядом, но не мог дотянуться. Их разделяло два метра гладкого гранита. Чиж посмотрел на командира. В его глазах был ужас, но он помнил приказ. Пальцы разжались, он не закричал. Остальные лишь крепче вжались в камень и продолжили ползти вверх. Это была дисциплина, которой позавидовали бы самураи.
Марков перевалился через край обрыва первым. Он лежал в грязи в пяти метрах от немецкого секрета. Часовой, укутанный в плащ-палатку, стоял спиной к пропасти. Он был уверен в своей безопасности. Эта уверенность стоила ему жизни. Марков тенью скользнул к нему. Левая рука зажала рот, правая вогнала нож под основание черепа. Ни звука, только тело обмякло. Один за другим на плато поднимались остальные. Двадцать семь человек. Трое сорвались.
— Работаем! — одними губами скомандовал Марков.
Они ворвались в первую траншею. То, что произошло дальше, и стало основой для тех самых страшных записей в немецком дневнике.
Это не был бой. Это была работа мясников на скотобойне. Штрафники прыгали в окопы к спящим немцам. Они не стреляли. Саперная лопатка в умелой руке страшнее топора. Она сносила каски вместе с головами. Она перерубала ключицы. Никаких ура. Никаких выстрелов. Только тяжелое дыхание и звук ударов. За 10 минут первая линия была зачищена. Окопы заполнились трупами.
— Ракету! — прошипел Марков.
Зеленая ракета взвилась в черное небо, осветив сцену побоища мертвенным светом. Это был сигнал для основных сил. Путь открыт. Атакуйте. Но снизу никто не пришел. Внизу, у подножья, Ферзь начал действовать. Как только ракета взлетела, он дал команду своим.
— Уходим! В лес!
200 человек развернулись и побежали прочь от высоты, бросая тех, кто полез наверх. Оставшиеся 300 бойцов, те, кто колебался, впали в ступор. Без команды, видя бегство пахана, они прижались к земле. Паника. Хаос.
На вершине немцы во второй линии обороны опомнились. Заработали пулеметы МГ-42, пилы Гитлера. Огненные трассы разрезали ночь. Маркова и его группу прижали к земле.
— Где подкрепление? — заорал старый Лука, отбрасывая немецкую гранату назад к хозяевам.
Марков глянул вниз и все понял.
— Они нас бросили! Их зажали! Патронов у трофейных автоматов почти нет! Двадцать человек против целого батальона горных егерей!
— Круговую! — заорал Марков. — Зубами грызть, но не отступать!
Внизу, в грязи, лежал лейтенант Лебедев. Тот самый формальный командир, над которым смеялся весь эшелон. Он дрожал, вжавшись в воронку. Рядом старый зэк тряс его за плечо.
— Вставай, лейтенант! Там наших режут! Командуй или я тебя сам пристрелю!
Лебедев поднял голову. Он увидел зеленую ракету, которая медленно гасла. Он увидел вспышку выстрелов на вершине, где погибал Марков, и он увидел спины убегающих бандитов Ферзя. В этот момент мальчик-лейтенант умер. Родился офицер. Лебедев стал в полный рост. Пули свистели вокруг, сбивая ветки. Он сорвал с себя фуражку и швырнул ее в грязь.
— Батальон! — его голос сорвался на визг, но этот визг перекрыл бой. — Марков там один! Они нас предали, но мы не предадим! — он выхватил ТТ. — Я ваш командир! Слушай мою команду! Сдохнем, но поможем! За мной!
Это было так безумно, так нелепо героически, что зэки на секунду опешили. А потом, словно волна, поднялись. Триста человек. Убийцы, воры, изгои. Они вдруг почувствовали себя чем-то единым.
— Ура!
Этот крик был не армейским, это был вой стаи. 300 зомби в грязных шинелях ломанулись вверх по склону, прямо на пулеметы. Без тактики, без страха. Они бежали по телам убитых, они падали, но остальные перешагивали через них и бежали дальше. На вершине Марков ввязался уже в рукопашную. Его ударили прикладом в лицо, кровь заливала глаза, и тут он услышал это «Ура!».
— Идут! — прохрипел Лука. — Наши идут!
Удар снизу был страшным. Штрафники, ведомые Лебедевым, ворвались на позиции немцев, как цунами. Лейтенант Лебедев погиб у входа в главный бункер. Очередь перерезала его пополам, но он успел бросить связку гранат в амбразуру. К рассвету высота 1214 была взята. Тишина, наступившая после боя, была страшнее грохота. Вся вершина была усеяна телами. Грязь стала красной.
Из 500 человек батальона на ногах стояло 150. 200 ушли с Ферзем, 150 погибли. К полудню на высоту поднялся полковник Зимин. Он шел, перешагивая через трупы эсэсовцев из СС. Марков сидел на ящике с патронами, вытирая окровавленную лопатку тряпкой.
— Вы сделали это! — пробормотал Зимин, глядя на дымящиеся руины дотов. — Невозможно!
— Мы сделали! — Марков поднял тяжелый взгляд. — Но двести человек ушли. Ферзь увел их в лес. Они дезертиры.
Зимин жестко посмотрел на него. В его глазах не было радости победы. Только холодный расчет.
— Я знаю. И это теперь твоя проблема, Марков. Приказ о помиловании будет подписан только тогда, когда банда будет уничтожена.
Зимин наклонился к лицу Маркова.
— Вы начали это вместе. Вы и закончите. Я даю тебе три дня. Найди их и убей всех.
Марков посмотрел на своих бойцов. В их глазах была пустота. Они только что выжили в аду, чтобы узнать, что ад продолжается. Теперь им предстояло самое страшное на войне – охота на своих. Новость о приказе найти и уничтожить разнеслась мгновенно. Она вызвала не ропот, она вызвала рык. Люди, только что перешагнувшие через горы трупов, стояли на грани бунта.
— Это что ж такое, братцы? — орал бывший налетчик с перебинтованной головой. — Мы кровью умылись, высоту взяли, а нас снова заставляют своих резать. Да пошли и они!
Полковник Зимин смотрел на эту бурлящую толпу, и его рука лежала на кобуре. Пулеметчики заградотряда НКВД уже передернули затворы. Воздух звенел. Одна искра, и на высоте 1214 начнется вторая бойня. Бессмысленная.
Ситуацию спас Марков. Он вышел в центр круга. Грязный, лицо серое от потери крови. Он поднял здоровую руку.
— Тихо! — голос хриплый, но в нем звучала та самая сталь. — Вы хотите уйти? Куда? К Ферзю? Стать его шестерками? Или в лес, чтобы вас переловили по одному и вздернули на осинах?
Он обвел взглядом строй.
— Ферзь и его кодла сделали свой выбор. Они бросили нас подыхать на склоне. Вспомните Чижа, который сорвался со скалы. Вспомните лейтенанта, которого разорвало пополам, потому что у нас не было фланга. Это они убили наших пацанов. Не немцы. Свои. По воровскому закону за предательство спрос один. Перо в бок. По людскому тем более. Я не прошу вас работать на кума. Я прошу вас закончить дело. Это наша вендетта. Мы не каратели. Мы – чистильщики. Кто со мной – шаг вперед.
Марков ударил по самым болезненным струнам. По чувству мести. Первым шагнул старый Лука. За ним, сплюнув сквозь зубы, потянулись остальные. Через два часа сводный отряд из 120 выживших бойцов ушел в лес. Это была уже не армейская операция. Это была охота. Волчья стая шла по следу другой стаи. Карпатские леса встретили их могильной тишиной. Марков вел отряд не как офицер, а как вожак. Без команд, жестами. Впереди шел Лука. Старик читал лес, как букварь.
— Тяжело идут, батя, — шептал он, разглядывая примятый мох. — След глубокий, тащит награбленное. Ферзь жадный, он не бросил добро. Это его и погубит.
Марков понимал психологию вора.
— Ферзь не уйдет глубоко в горы пустым. Он пойдет к перевалу Волчья Пасть, чтобы выйти к богатым румынским селам. Там еда, золото, женщины.
— Мы не будем их догонять, — решил Марков, глядя на карту. — Мы их встретим.
Они совершили марш-бросок, который убил бы обычного солдата. Сутки без сна. По козьим тропам, через ледяные ручьи. Они срезали крюк и вышли к перевалу раньше банды. Волчья Пасть — узкое ущелье с отвесными стенами. Идеальный мешок.
— Пулеметы на выход! — командовал Марков. — Снайперы на склоны! Впускаем всех! Бьем только по команде!
Они ждали десять часов, вжимаясь в мокрые камни. И вот в утреннем тумане показался авангард банды. Они шли шумно, уверенные в своей безнаказанности. Одеты пестро, кто в немецких кителях, кто в крестьянских тулупах. На телегах награбленное. Сам Ферзь ехал верхом на трофейной лошади, в кожаном плаще поверх офицерского мундира. Король гор. Марков смотрел на него через прицел снайперской винтовки. Палец лежал на спуске. Но он ждал. Нужно было, чтобы вся банда втянулась в ущелье. Когда замыкающие вошли в теснину, Марков нажал на спуск. Пуля попала лошади в шею. Животное рухнуло, придавив Ферзя.
— Огонь! — заорали со склонов.
Ущелье превратилось в тир. Кинжальный перекрестный огонь двенадцати стволов смел первые ряды бандитов в считанные секунды. Началась паника. Те, кто бежал назад, получали пулю снайпера. Те, кто рвался вперед, падали под очередями МГ-42. Но банда Ферзя — это матерые волки. Оправившись от шока, они залегли за трупами лошадей и телегами, открыв бешеный ответный огонь.
— Гранаты! — скомандовал Марков.
Сверху полетели немецкие колотушки. Бой перешел в самую страшную фазу — ближний бой. Марков повел группу вниз. Зачистка. Здесь, среди горящих телег, бывшие соратники убивали друг друга с особой жестокостью. В ход шли ножи, приклады, зубы.
Марков искал Ферзя, и он нашел его. Вор, придавленный мертвой лошадью, раненый в ногу, отстреливался из «шмайсера». Увидев Маркова, он оскалился. Патроны кончились. Он отшвырнул автомат и выхватил длинную финку.
— Ну иди сюда, Гранит! – прохрипел он. — Решим все как мужики, без погон!
Марков остановился в трех метрах. Он медленно отстегнул магазин своего автомата, бросил оружие на землю и достал саперную лопатку.
— У меня нет для тебя чести, вор. Ты ее продал, когда бросил пацанов на горе!
Ферзь бросился в атаку, быстрый как гадюка. Лезвие финки чиркнуло по груди Маркова, разрезая гимнастерку. Но Марков был профессионалом. Он ушел в сторону корпусом и нанес один страшный рубящий удар. Не плашмя, ребром. Ферзь упал на колени, глядя на свою отрубленную кисть, все еще сжимавшую нож в грязи. В его глазах застыло детское удивление.
— Не по понятиям, – прошептал он, бледнея.
— По совести, – ответил Марков, – и нанес второй удар. Вертикальный. Темнота.
К полудню все было кончено. Перевал был завален телами. Пленных не брали. Раненых бандитов добивали свои же. Отряд Маркова потерял еще 30 человек. Возвращение на высоту 12-14 было похоже на похоронную процессию. Но когда они вышли к позициям, их встретили не пулеметы, а полевая кухня и музыка. Полковник Зимин стоял в штабе. Он снял фуражку, когда Марков бросил к его ногам окровавленный кожаный плащ Ферзя.
— Дело сделано, гражданин полковник. Банда уничтожена.
Зимин посмотрел на страшные пустые лица штрафников.
— Дело сделано, капитан. Вы свободны.
Приказ о помиловании зачитали прямо там. Искупивших вину кровью, восстановить в правах, снять судимость. Штабной писарь бубнил казенные фразы. А суровые мужики, убийцы и воры, стояли и плакали, не стесняясь. Размазывая грязными кулаками слезы по небритым щекам. Они плакали не от счастья. Они плакали по той части своей души, которая умерла на этой горе. Им выдали новые паспорта, чистые. Им предложили выбор: домой или служба. Почти все выбрали службу.
Идти им было некуда. Война стала их единственным домом. Мир их больше не принимал. Иван Марков принял предложение Зимина. Он прошел войну до конца, брал Будапешт и Вену, вернулся в ГРУ. Он не женился, жил замкнуто, коллеги уважали его, но боялись его тяжелого волчьего взгляда. Лишь раз в год, в день штурма высоты, он запирался в кабинете, ставил на стол стакан водки, накрытый хлебом, и доставал из сейфа старую зазубренную саперную лопатку. Это был его алтарь.
Старый Лука вернулся в деревню, развел пчел, умер во сне. Никто из соседей не знал, что этот добрый дед когда-то душил эсэсовцев голыми руками. Но большинство бойцов батальона «Зет» не нашли себя. Система, однажды выпустив их, снова перемолола. Кто спился, кто снова сел. Они были созданы для ада, и в раю им не было места. А высота 1214 стоит до сих пор. Окопы оплыли, бетон раскрошился. Но местные жители говорят, что в ненастные осенние ночи, когда ветер воет в ущельях, на склонах можно увидеть тени. Они ползут вверх, молча, без криков «Ура!». И в этой тишине слышен лишь стук сердец тех, кто однажды выбрал верную смерть, чтобы доказать, что они живы.