Ноябрь цеплялся за город, как старый пёс за кость. Туман над рекой стоял такой густой, что колокольня собора растворялась в нём на треть, только крест торчал, будто забытый кем‑то гвоздь. Я стоял у окна почтового отделения и тёр запотевшее стекло. Пальцы дрожали — то ли от сквозняка, то ли от старости.
— Егор Петрович, — окликнул меня почтмейстер, — взгляните‑ка вот на это.
Он протянул мне конверт. Тонкий, желтоватый, без единого слова на лицевой стороне. Ни адресата, ни отправителя — только печать в углу: три переплетённых кольца, внутри которых что‑то вроде буквы «М».
Я поднёс его ближе к свече. Воск отливал тусклым блеском, будто его ставили в спешке. Запах — не сургуч, а что‑то иное, с горчинкой. Ладан? Или смола?
— И как часто такие приходят? — спросил я, пряча конверт во внутренний карман сюртука.
— Второй за неделю, — почтмейстер почесал затылок. — Первый я сжёг, думал — шутка. А этот… не по нутру мне всё это, Егор Петрович. Словно кто‑то нас проверяет, следит.
За окном хлопнула дверь трактира, донёсся смех, потом — скрип колёс по мокрому булыжнику. Листья, мокрые и склизкие, прилипали к стёклам, будто пытались заглянуть внутрь.
Я вспомнил: в прошлый раз, когда я разбирал архивы, в деле купца Мещерякова мелькала похожая печать. Или нет? Память, старая плутовка, то подкидывает обрывки, то прячет их за туманной завесой.
— Покажите первый, — сказал я.
— Так я ж сжёг… — почтмейстер покраснел. — Но запомнил: на нём была царапина, словно кто‑то пытался печать сорвать.
Царапина. Мелочь. Но в нашем деле мелочи — как мыши: тихо грызут фундамент, пока дом не рухнет.
Я кивнул, застёгивая сюртук. Пора было пройтись по адресам тех, кто в последнее время интересовался почтовыми отправлениями. И начать стоило с трактира — там всегда знают больше, чем говорят.
Трактир «У старого моста» встретил меня запахом жареного лука и сырых пальто. Дым висел под потолком, как вторая крыша. За одним из столов спорили двое купцов — слышно было только обрывки: «…не верю я этим новым тарифам…», «…а если через Ригу?..».
Я сел у окна, заказал чаю. Официант, парень с красными от холода руками, поставил чашку и шепнул:
— Вас тут спрашивали, Егор Петрович. Мол, письмо без адреса — это, дескать, к Вам.
— Кто спрашивал? — я сделал глоток. Чай был горьким, как мои предчувствия.
— Да какой‑то в плаще. Лицо в тени держал. А потом ушёл — и всё.
Я огляделся. У камина сидел господин в сером сюртуке — слишком чистый для этого места. Он листал газету, но глаза его скользили не по строчкам, а по посетителям.
— Егор Петрович, — ко мне подсел хозяин трактира, — Вы уж простите, что вмешиваюсь. Но вчера тут был Мещеряков. Тот самый, что с таможней судился. И всё выспрашивал про письма, что идут без адреса.
Мещеряков. Опять он. Память, старая плутовка, наконец вытащила то, что прятала: в его деле печать была — три кольца. Но не такая. Там внутри была не «М», а завиток. Почти незаметно, но разница есть.
— А ещё, — хозяин понизил голос, — он с кем‑то встречался у реки. В тумане. Вчера вечером.
Я встал, накинул плащ. Туман за окном стал ещё гуще — теперь он лизал стены домов, как язык.
На улице меня окликнули:
— Егор Петрович! Погодите!
Это был помощник почтмейстера. Он задыхался, лицо блестело от пота.
— Там… ещё одно письмо! Только на этот раз на нём… — он протянул конверт.
На печати отчётливо виднелась царапина. Та самая, что была на сожжённом. И буква «М» внутри колец теперь казалась не случайной.
— Кто принёс? — я сжал конверт.
— Мальчик. Сказал, что ему заплатили у церкви.
Мальчик. Ещё одна ниточка. Но куда она ведёт — к Мещерякову или дальше?
Мальчик нашёлся быстро — он продавал газеты у собора. Худой, в драном картузе, с носом, красным от холода.
— Ты письмо нёс в трактир? — я присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне.
Он кивнул, шмыгнул носом:
— Дядька дал. Серебряный пятак. Сказал: «Отдашь хозяину, скажешь — от друга».
— А как выглядел дядька?
— Высокий. В плаще с капюшоном. — Мальчик потёр лоб. — И рука у него… левая вся в шрамах. Будто её жгли.
Рука в шрамах. В памяти щёлкнуло: помощник Мещерякова, Григор. Я видел его однажды — он держал документы так, будто пальцы плохо сгибались.
— Пойдём, — я протянул мальчику монету. — Покажешь, где встретил его.
Мы шли вдоль реки. Туман редел, открывая облепленные тиной сваи моста. Мальчик указал на тропинку:
— Тут. Он вышел из‑за угла, дал пятак и сказал бежать.
Я огляделся. Следов не было — только мокрые листья, прибитые к земле. Но у стены дома виднелся отпечаток подошвы — крупный, с зигзагообразным рисунком. Таких сапог не носят простые горожане.
В голове складывалась картина. Мещеряков проиграл суд, его товары арестовали. Но он не сдался. Письма без адреса — способ передать инструкции сообщникам. Печать — знак принадлежности к группе. Царапина — метка для тех, кто должен перехватить послание.
Вернувшись в трактир, я нашёл хозяина:
— Мещеряков здесь?
— Ушёл час назад. Но оставил для Вас записку. — Он протянул клочок бумаги.
На нём было всего три слова: «Вы слишком любопытны».
Я усмехнулся. Любопытство — это ещё мягко сказано. Пора было нанести визит Мещерякову.
Дом его стоял на окраине — каменный, мрачный, с окнами, похожими на щели в броне. Слуга провёл меня в кабинет. Мещеряков сидел у камина, грел руки. На столе лежала печать — три кольца с буквой «М».
— Егор Петрович, — он поднял глаза. — Я ждал Вас.
— Ваши письма без адреса, — я положил на стол конверт с царапиной. — Кому они?
Он помолчал, потом вздохнул:
— Не мне. Я лишь посредник. Получаю — передаю. Платят хорошо.
— Кто платит?
— Не знаю. Всегда разные люди. Последний — с обожжённой рукой.
Григор. Всё сходится.
— Где он сейчас?
Мещеряков указал на карту на стене. Красная точка стояла у старой мельницы за городом.
— Он ждёт ответа. Сегодня ночью.
Ночь выдалась тихой — даже туман отступил, открыв усыпанное звёздами небо. Мельница стояла чёрная, с покосившимся колесом, будто уснула на посту. Я спрятался за деревьями, ожидая.
Ровно в полночь скрипнула дверь. Из неё вышел человек в плаще — высокий, с рукой, обмотанной тряпкой. Григор. Он огляделся, потом достал из‑за пазухи конверт и положил его у порога.
Шагнул вперёд — и вот он уже стоит передо мной, бледный, с расширенными глазами.
— Вы? — прошептал он.
— Письмо, — я указал на конверт. — Кому?
Он молчал, кусая губы. Потом выдохнул:
— Таможеннику. Он должен был получить инструкции по подмене грузов. Мы… мы пытались обойти новые пошлины.
Так вот оно что. Не заговор, не измена — просто жадность. Мещеряков, Григор и их сообщники хотели наживаться на контрабанде. Письма без адреса — чтобы запутать следы. Печать — знак их маленького тайного клуба. Царапина — сигнал, что письмо нужно перехватить.
Григор побледнел ещё сильнее, но не сопротивлялся, когда я забрал конверт. Пальцы его дрожали — то ли от холода, то ли от страха.
— Пойдёмте, — я кивнул в сторону города. — Расскажете всё по дороге.
Он шёл, ссутулившись, пряча обожжённую руку под плащом.
— Мы думали, это просто… небольшая хитрость, — бормотал он. — Пошлины растут, товары залеживаются. Мещеряков нашёл способ — через старых знакомых на таможне. Письма без адресов — чтобы никто не проследил цепочку. Печать — наш знак. Царапина — сигнал, что письмо нужно перехватить и передать дальше.
— А мальчик? — спросил я. — Зачем втягивать ребёнка?
— Ему платили. И нам платили… — Григор вздохнул. — Но теперь я понимаю: это не хитрость. Это преступление.
Мы дошли до участка. Я передал его дежурному, а сам сел за стол, разложил улики: два конверта с печатью, записку Мещерякова, показания мальчика. Всё сходилось.
На следующее утро я отправился к таможеннику. Тот поначалу отпирался, бледнел, краснел, хватался за сердце. Но когда я выложил перед ним письма и рассказал про Григора, сдался.
— Да, — выдохнул он. — Мы договаривались. Мещеряков платил мне, я пропускал грузы без досмотра. Письма… я должен был забирать их у посредников и передавать инструкции. Думал, никто не заметит.
Я записал его показания, поставил печать. Дело можно было закрывать.
К полудню я вернулся в почтовое отделение. Почтмейстер встретил меня тревожным взглядом.
— Ну что, Егор Петрович? — он теребил край сюртука. — Разобрались?
— Разобрались, — я положил на стол все бумаги. — Контрбанда. Мещеряков, Григор и таможенник — звенья одной цепи. Письма без адреса — их способ связи. Печать — знак группы. Царапина на печати — метка для перехвата.
Почтмейстер выдохнул, вытер лоб:
— Слава богу. А я уж думал — заговор какой, тайны государственные…
— Нет, — я усмехнулся. — Всего лишь жадность. Старая, как мир.
Я собрал документы, сложил в папку. На улице уже прояснилось — туман рассеялся, первые лучи солнца пробились сквозь облака. Листья на деревьях шелестели, будто перешёптывались: «Всё кончено, всё кончено».
В тот же день официальные бумаги ушли в канцелярию. Мещерякова и таможенника взяли под стражу, Григора — как соучастника. Мальчик получил монету и наказ больше не связываться с незнакомцами. Почтмейстер повесил на дверь табличку «Проверено», и работа отделения вошла в привычное русло.
Конверты с печатью трёх колец отправились в архив — теперь уже как улики, а не загадка. Я закрыл папку, отложил в сторону. В камине догорали последние угли, отбрасывая тёплые блики на стены. Тишина. Никаких писем без адреса. Никаких тайн.
Хотите, расскажу ещё какую‑нибудь историю из архива? У меня их немало — пыли много, а историй ещё больше.