В доме Соколовых всегда пахло свежей выпечкой и сестринской ревностью. Кухня в их подмосковной трехкомнатной квартире была местом, где вершились судьбы. Катя сидела в углу, на старой табуретке с облупившейся краской, и смотрела, как мать, Ольга Петровна, бережно расправляет на столе новенький шелковый сарафан старшей сестры, Алины.
— Мам, сегодня последний день подачи документов на бюджет, — негромко сказала Катя. — Но мои баллы... их не хватит на бесплатное в ГИТИС на дизайн. Там конкурс огромный. Если бы мы могли оплатить хотя бы первый год...
Ольга Петровна даже не подняла головы. Она любовно разглаживала складку на юбке Алины.
— Катенька, ну ты же взрослая девочка, — голос матери был приторно-спокойным, каким говорят с неразумными детьми. — Мы с отцом не двужильные. Алина поступает на юридический, это престиж, это будущее. Мы три года копили, откладывали каждый рубль с папиной зарплаты на заводе и моих дежурств. Ты же знаешь, Алина — наша «витрина». Ей нужно и выглядеть подобающе, и учиться в лучшем месте.
— А я? — Катя почувствовала, как в горле встал колючий ком. — Я ведь тоже рисовала, я ночами шила эти чертовы костюмы для школьных спектаклей...
В кухню вошел отец, Борис Николаевич, тяжело опустился на стул и придвинул к себе кружку остывшего чая.
— Катька, не зуди. Юрист в семье — это хлеб. А твои тряпочки... Ну, пойдешь в колледж легкой промышленности за углом. Там и бесплатно, и ремесло в руках. А через пять лет, глядишь, и замуж выйдешь. Женское счастье — оно не в дипломах.
Алина, вошедшая вслед за отцом, победно улыбнулась. Она была яркой, шумной, с копной каштановых волос и уверенностью человека, которому всегда доставался лучший кусок пирога.
— Ой, Кать, ну не расстраивайся! Будешь мне потом платья подшивать, я тебе по-сестрински платить буду, — рассмеялась она, примеряя перед зеркалом новые туфли, купленные на «образовательный фонд».
В тот вечер Катя ушла в свою каморку — бывшую кладовку, которую ей разрешили занять, когда Алина потребовала отдельную спальню. Там, среди лоскутков ткани и старых журналов, стояла её единственная ценность — бабушкина швейная машинка, черная, с золотыми вензелями.
Она не плакала. Слезы закончились еще в детстве, когда ей покупали ботинки «на вырост» после Алины, а сестре — новые лаковые лодочки. Катя достала из-под кровати старую жестяную банку из-под печенья. Там лежали её собственные накопления — деньги, которые она зарабатывала последние два года, тайно подшивая шторы соседям и перешивая старые пальто старушкам из соседнего подъезда.
Денег было катастрофически мало. На полноценный вуз не хватило бы и на семестр. Но в ту ночь Катя приняла решение. Она не пойдет в колледж «за углом». Она исчезнет.
Утром, пока дом спал под тяжелым одеялом субботнего похмелья и лени, Катя собрала небольшую сумку. Она не взяла ничего лишнего — только документы, смену белья, ножницы и ту самую банку с деньгами.
На кухонном столе осталась короткая записка: «Уехала поступать. Не ищите. Обиды не держу, но и должной больше не буду. Катя».
Она вышла на перрон, когда туман еще стелился над путями. Электричка до Москвы пахла креозотом и надеждой. Катя знала: родители не бросятся в погоню. Они слишком заняты празднованием поступления Алины в элитную академию правосудия. Для них отсутствие Кати было скорее облегчением — одной тарелкой супа меньше, одним упреком в глазах меньше.
Приехав в столицу, Катя не пошла в ГИТИС. Она понимала, что без поддержки она просто не выживет в богемной среде. Вместо этого она нашла объявление на столбе: «Требуется помощница в мастерскую по ремонту одежды. Проживание в каморке при цехе».
Мастерская оказалась сырым подвалом на окраине, а хозяйка, суровая женщина по имени Марья Степановна, осмотрела Катю с ног до головы.
— Руки откуда растут? — коротко спросила она.
— Откуда надо, — ответила Катя, доставая из сумки свои ножницы. — Дайте мне то, что никто не может починить.
Марья Степановна хмыкнула и бросила ей старинную шаль, проеденную молью в нескольких местах. Работа была ювелирная — нужно было восстановить сложнейшее кружево так, чтобы не было видно швов.
Катя работала три дня. Она не видела солнца, спала на узком диванчике за ширмой и пила пустой чай. Когда она протянула готовую работу хозяйке, та долго молчала, поправляя очки.
— Оставайся, — наконец сказала Марья Степановна. — Платить буду мало, но делу научу такому, за которое в Парижах миллионы отдают. А через год... через год попробуем тебя пристроить в одно место.
Катя кивнула. Она еще не знала, что этот подвал станет её настоящим университетом, а Марья Степановна — единственным человеком, который увидит в ней не «приложение к Алине», а художника.
Тем временем дома, в Подмосковье, жизнь текла своим чередом. Алина с треском провалила первую сессию, но родители, охая и ахая, заложили бабушкину дачу, чтобы «договориться». Они были уверены, что вкладывают в золото. Катя для них стала просто далеким воспоминанием, темой для редких вздохов: «Сбежала, неблагодарная, даже с днем рождения мать не поздравила».
Они не знали, что Катя в это время не просто подшивала брюки. По ночам, при свете слабой лампочки, она создавала свою первую коллекцию из обрезков дорогой ткани, которые оставались от заказов богатых клиенток Марьи Степановны. Она училась чувствовать нить, как струну, и цвет, как дыхание.
Шесть лет — это долгий срок. Достаточный, чтобы один человек превратился в прах, а другой — в алмаз.
— Катерина Борисовна, приглашение получено, — Марья Степановна, заметно постаревшая, но всё такая же прямая, вошла в мастерскую, которая теперь занимала светлый этаж в центре города. — Всероссийский конкурс молодых модельеров. Финал в Концертном зале «Россия». Ты готова?
Катя посмотрела на свои пальцы — в мелких шрамах от иголок, огрубевшие, но удивительно чуткие.
— Я готовилась к этому шесть лет, Марья Степановна. С того самого дня, как закрыла за собой дверь родительского дома.
— Родителей позовешь? — прищурилась старуха.
— Позову. Я хочу, чтобы они увидели результат своих «инвестиций».
Шесть лет — это много или мало? Для Алины они пролетели как затяжной похмельный вечер после бурной вечеринки. Для Кати они превратились в бесконечную череду бессонных ночей, где секунды отмерялись ритмичным стуком иглы.
После того первого года в подвале Марьи Степановны жизнь Кати круто изменилась. Старая мастерица, которую в узких кругах театрального мира Москвы знали под прозвищем «Золотой наперсток», увидела в беглянке не просто рабочие руки, а редкий дар — чувствовать душу ткани.
— Ткань, Катерина, она как женщина, — наставляла Марья Степановна, поправляя тяжелые очки. — С ней нельзя силой. Её надо уговорить лечь так, как ей хочется. Если шелк капризничает — значит, ты его не полюбила. Иди, переделывай.
Катя переделывала. Десять, двадцать раз. Она поступила в престижную Академию дизайна и технологий на вечернее отделение. Днем она работала у Марьи Степановны, обшивая капризных прим Большого театра и стареющих актрис, которые платили золотом за то, чтобы скрыть лишние сантиметры на талии. А вечером бежала на лекции, где профессора старой закалки в пух и прах разносили её эскизы за «излишний драматизм».
Денег катастрофически не хватало. Всю свою зарплату Катя отдавала за обучение. Бывали недели, когда её рацион состоял из пачки овсянки и яблок, которые Марья Степановна привозила со своей старой дачи. Но Катя не жаловалась. Она помнила ту кухонную табуретку и взгляд матери, полный равнодушия к её мечтам. Это воспоминание согревало лучше любого чая.
А в это время в родном доме Соколовых разыгрывалась совсем другая пьеса.
Алина, «гордость семьи», с трудом тянула учебу на юридическом. Родители, Борис Николаевич и Ольга Петровна, работали на износ. Отец взял дополнительные смены на заводе, возвращался серый от усталости, с дрожащими руками. Мать мыла полы в частной клинике после основной работы. Всё — ради доченьки.
— Мам, мне нужны новые туфли, — капризно тянула Алина, развалившись на диване с телефоном. — У нас на факультете все в брендовых вещах. Как я буду выглядеть рядом с ними? Как нищенка? Вы же хотите, чтобы я вышла замуж за приличного человека, за прокурора или судью?
— Конечно, деточка, — вздыхала Ольга Петровна, пряча в карман фартука последние мятые купюры. — Папа премию получит, купим. Потерпи недельку.
Алина не терпела. Она прогуливала лекции, заводила сомнительные знакомства и тратила «учебные» деньги на рестораны и клубы. К четвертому курсу она уже дважды была на грани отчисления, но родители, ослепленные любовью, каждый раз находили способ «загладить вину» дочери перед деканатом, продавая последнее — сначала старую машину, потом золотые украшения, оставшиеся от бабушки.
О Кате вспоминали редко. В их понимании она где-то «пропадала в Москве», скорее всего, вышла замуж за какого-нибудь охранника и живет в коммуналке.
— Хоть бы весточку подала, — ворчал Борис Николаевич. — Совсем совесть потеряла. Мы её кормили, растили, а она хвостом вильнула — и поминай как звали. Никакой благодарности.
Они не знали, что «неблагодарная» дочь в это время заслужила право на личную стипендию имени великого кутюрье и готовила дипломную работу, которая должна была перевернуть представление о современном русском костюме.
На пятом курсе Катя столкнулась с самым тяжелым испытанием. Марья Степановна тяжело заболела. Сердце старой мастерицы не выдержало многолетнего марафона за швейной машинкой. Катя проводила в больнице все свободные минуты.
— Слушай меня, Катька, — шептала Марья Степановна, сжимая руку ученицы своей сухой ладонью. — У тебя в чемодане, под подкладкой, лежит сверток. Это отрез бархата. Настоящего, еще из довоенных запасов. Я его берегла для своего последнего платья. Забирай. Сшей из него то, что заставит их всех замолчать. Ты — талант. Больше, чем я. Не смей сдаваться.
Через неделю Марьи Степановны не стало. Катя осталась одна в огромном городе, с огромным отрезом тяжелого, глубокого синего бархата и разбитым сердцем. Но именно тогда в ней проснулась та самая «сталь», о которой всегда говорила наставница.
Она работала над дипломной коллекцией полтора года. Она назвала её «Нити памяти». Каждое платье было историей: о безответной любви, о материнском терпении, о девичьей гордости. Катя использовала старинные техники вышивки жемчугом, которые ей передала Марья Степановна, сочетая их с невероятно сложным кроем.
Когда пришло время защиты и финального показа, Катя решилась на отчаянный шаг. Она знала, что Алина тоже заканчивает вуз в этом году — точнее, должна была заканчивать, если бы её в очередной раз не «вытащили».
Катя отправила домой три пригласительных билета. Конверт был простым, без обратного адреса, только лаконичная надпись: «Выпускной вечер. Зал торжеств Академии искусств. Жду вас».
Дома Соколовы восприняли это как должное.
— Видать, Катька-то наша в официантки пристроилась в этой академии, — хмыкнул Борис Николаевич, разглядывая приглашение. — Или в гардеробе работает. Решила похвастаться, что в люди вышла. Поедем, мать? Заодно Алиночке платье купим на её выпускной, а то она всё жалуется, что надеть нечего.
Алина скривилась:
— Ой, да что там смотреть? Наверняка пригласила, чтобы денег попросить. Но ладно, поехали, хоть в Москве погуляем. Я заслужила отдых после этих мучительных зачетов.
Они ехали в Москву с чувством превосходства. Алина — будущий юрист (диплом которой фактически был куплен ценой здоровья отца), родители — великомученики, положившие жизнь на алтарь успеха старшей дочери. Они ожидали увидеть Катю в фартуке, суетящуюся между столиками с подносом, или забитую и бледную, просящую прощения за свой побег.
Они вошли в огромный светлый зал, где пахло дорогими духами и цветами. Повсюду были вспышки фотокамер, серьезные люди в смокингах, известные критики и журналисты.
— Ого, — прошептала Ольга Петровна, поправляя свое старенькое пальто, которое на фоне этого великолепия смотрелось нелепо. — Алина, ты уверена, что мы туда попали?
— Да вон, смотрите, на сцене написано: «Церемония вручения дипломов и премий лучшим выпускникам года», — Алина недоверчиво оглядывалась. — Неужели Катька здесь полы моет? Смотрите, сколько здесь шика!
Они заняли места в последнем ряду, стараясь быть незаметными. Началась официальная часть. Ректор академии, статный мужчина с благородной сединой, долго говорил о том, что в этом году учебное заведение выпускает «настоящий бриллиант», чье имя скоро будет греметь на мировых подиумах.
— А теперь, — голос ректора стал торжественным, — мы переходим к вручению главной награды — Золотой иглы и Гран-при за лучшую авторскую коллекцию десятилетия. Для получения диплома и премии в размере трех миллионов рублей приглашается...
Сердце Ольги Петровны почему-то тревожно екнуло. Борис Николаевич нахмурился, вглядываясь в ярко освещенную сцену.
— Приглашается Соколова Екатерина Борисовна! — прогрохотало над залом.
Свет прожекторов на мгновение ослепил семью, сидящую в последнем ряду. А когда зрение вернулось к ним, они увидели женщину, которая медленно выходила из-за кулис.
Это была не та Катя, которую они помнили. Не тихая девочка в обносках сестры с вечно опущенной головой. На сцену шла высокая, статная молодая женщина в невероятном костюме из глубокого синего бархата. Её волосы были уложены в строгую прическу, а взгляд был спокойным, холодным и бесконечно уверенным.
Зал взорвался аплодисментами. Люди вставали со своих мест.
Ольга Петровна почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Она побледнела так, что стала похожа на восковую фигуру. Борис Николаевич судорожно вцепился в подлокотники кресла, его рот приоткрылся в немом изумлении. А Алина... Алина просто застыла, её лицо исказилось от смеси ярости, зависти и полного непонимания происходящего.
Катя подошла к микрофону. Она не искала их глазами в зале. Она знала, что они там. Она чувствовала их присутствие кожей, как чувствуют сквозняк из открытой двери.
— Эта победа, — начала она чистым, звучным голосом, — посвящается тем, кто в меня не верил. Потому что именно ваше неверие дало мне силы выжить там, где другие ломаются.
Ольга Петровна почувствовала, как по щеке поползла холодная слеза. Это была не слеза гордости. Это была слеза запоздалого, жгучего осознания того, какую страшную ошибку они совершили шесть лет назад.
Зал рукоплескал. Катя стояла на сцене, сжимая в руках тяжелую статуэтку и заветный диплом. Золотая нить вышивки на её синем бархатном жакете переливалась в лучах прожекторов, словно живое пламя. Репортеры щелкали затворами камер, стремясь запечатлеть лицо новой звезды, а Катя... Катя впервые за шесть лет смотрела прямо перед собой, не опуская глаз.
Там, в самом конце зала, три тени сидели неподвижно. Мать прижала ладонь к губам, отец поник, словно под тяжестью невидимого груза, а Алина яростно комкала в руках пригласительный билет. Катя видела, как они бледнеют, как их уверенность в собственном превосходстве осыпается сухой штукатуркой.
Когда официальная часть закончилась, и гостей пригласили на фуршет, Катя не пошла к шампанскому. Она направилась прямиком к выходу, зная, что они будут ждать её в фойе. Она не ошиблась.
Они стояли у высокой мраморной колонны. Ольга Петровна сделала шаг навстречу, её голос дрожал:
— Катенька... Доченька... Мы и не знали. Мы же думали, ты там... пропала. Почему ты не писала? Почему не сказала, что ты в такой академии?
Катя остановилась в двух шагах. Она была выше матери — не только из-за каблуков, но и из-за той внутренней прямой, которую невозможно согнуть.
— О чем не сказала, мама? О том, что я поступила туда, куда вы мне запретили даже мечтать? Или о том, что я жила в подвале и ела черствый хлеб, пока вы оплачивали Алине прогулы и новые платья?
— Ну зачем ты так, Кать, — подал голос Борис Николаевич, стараясь придать лицу строгое выражение, но глаза его бегали. — Мы же семья. Мы всё в дом, всё для детей. Ну, ошиблись немного с приоритетами, время было тяжелое...
— Тяжелое время было только для меня, папа, — отрезала Катя. — Для вас оно было временем инвестиций. Вы вложили всё в Алину. Вы поставили на неё, как на породистую лошадь. И что теперь? Где её диплом? Где её успехи?
Алина, до этого хранившая молчание, вдруг вскинулась. Её лицо, тщательно накрашенное, пошло красными пятнами.
— Да подумаешь, тряпки шить научилась! Тоже мне, достижение! Ты просто удачно подлизывалась к учителям. И вообще, эти три миллиона... Катя, ты же понимаешь, что у родителей долги? Папа кредит брал на мою учебу, дачу заложили. Раз ты теперь такая богатая и знаменитая, ты обязана помочь семье. Мы же тебя вырастили!
Катя посмотрела на сестру с искренним удивлением. Она искала в её глазах хотя бы тень стыда или раскаяния, но видела только привычную жадность и обиду обделенного ребенка.
— Обязана? — Катя тихо рассмеялась. — Шесть лет назад, когда я уходила с одной сумкой в туман, я выплатила вам всё. Я оставила вам право не заботиться обо мне. Я оставила вам чистую совесть, которую вы так успешно усыпили.
Она достала из сумочки плотный конверт. Ольга Петровна подалась вперед, в её глазах вспыхнула надежда.
— Вот, — Катя протянула конверт матери. — Здесь документы.
Ольга Петровна дрожащими пальцами вскрыла бумагу. Там не было денег. Там лежала выписка из реестра и квитанция об оплате.
— Что это? — прошептала мать.
— Я выкупила бабушкину дачу, — спокойно сказала Катя. — Ту самую, которую вы заложили, чтобы оплатить Алине четвертый курс, который она так и не закончила. Я узнала об этом случайно от соседей полгода назад. Дача теперь оформлена на моё имя.
— На твоё? — вскрикнула Алина. — Но это несправедливо! Это наше родовое гнездо!
— Именно поэтому оно теперь моё, — Катя сделала шаг ближе к сестре. — Чтобы ты не смогла его продать и прокутить. Мама и папа могут там жить. Я не выгоню их на улицу, в отличие от того, как вы поступили со мной, лишив меня будущего. Я буду оплачивать счета и привозить продукты. Но ни копейки наличных денег в этом доме больше не будет. Хватит. Лавочка закрыта.
Борис Николаевич тяжело вздохнул и опустил голову. Он вдруг осознал, что перед ним стоит не «младшенькая», а глава семьи. Человек, который один выстоял против ветра, в то время как они все прятались за спинами друг друга.
— А как же мой выпускной? — пролепетала Алина. — Мне же нужно платье... и вообще, я хотела...
— Твой выпускной, Алина, случился сегодня, — Катя посмотрела сестре в глаза. — Ты увидела, как выпускаются настоящие специалисты. А свое платье ты сошьешь себе сама. Или купишь на те деньги, которые заработаешь. Я слышала, в ателье на окраине требуются помощницы — полы мыть и обрезки собирать. Очень закаляет характер, рекомендую.
Катя развернулась, чтобы уйти, но мать схватила её за локоть.
— Катя, постой... Ты хоть приедешь к нам? На чай? По-человечески...
Катя посмотрела на руку матери — на эти натруженные, морщинистые пальцы. В груди на мгновение защемило. Она всё еще любила их. Той странной, горькой любовью, которая не проходит, даже если тебя предали. Но она знала: если она сейчас поддастся, если позволит им снова сесть себе на шею, всё, чего она добилась, превратится в прах.
— Приеду, мама. В следующее воскресенье. Привезу семена для сада. Будем восстанавливать то, что вы разрушили. Но только при одном условии: Алина с завтрашнего дня выходит на работу. Любую. Хоть курьером, хоть санитаркой. Если я узнаю, что вы снова даете ей деньги за мой счет — я продам дачу и больше вы меня не увидите.
Она мягко высвободила руку.
Прошел месяц.
В маленьком подмосковном городке жизнь текла неспешно. На старой даче Соколовых снова зацвели яблони. Борис Николаевич, непривычно тихий и задумчивый, чинил забор. Ольга Петровна возилась на грядках, поглядывая на часы.
Алина, злая и заспанная, в дешевом рабочем комбинезоне, подметала дорожки. Ей пришлось устроиться в местный отдел озеленения — Катя лично проверила справку с места работы.
В ворота въехал белый автомобиль. Из него вышла Катя — в простом льняном платье, с волосами, собранными в узел. Она привезла не только продукты, но и старую швейную машинку «Зингер», которую когда-то забрала с собой.
— Вот, — сказала она, ставя машинку на стол в беседке. — Алина, вечером покажу тебе, как заправлять нить. Если хочешь новое платье — начни с первого шва.
Мать смотрела на своих дочерей — одну, сильную и сияющую, и вторую, надутую, но впервые в жизни занятую делом. И только сейчас, среди запаха яблок и разогретой земли, Ольга Петровна поняла: Катя не мстила им. Она их спасала. Она вытягивала их из болота лжи и лени, в которое они сами себя загнали, ослепленные ложной любовью к «витрине».
Катя села на крыльцо и посмотрела на небо. У неё впереди была неделя моды в Париже, новые коллекции и огромный мир. Но здесь, на этой старой даче, которую она вернула себе и им, она чувствовала самое главное — мир в своей душе.
Премия выпускника была лишь бумагой и цифрами на счету. Настоящей наградой стало то, что она смогла обернуться назад и не почувствовать боли. Только тихую уверенность человека, который сам выбрал свой цвет, свой фасон и свою судьбу.
— Чай готов! — крикнула Ставка родителей на одну дочь обернулась их полным триумфом... но совсем не той дочери, в которую они вкладывали последние деньгимать из дома.
Катя улыбнулась. Это был другой чай. Не горький, как шесть лет назад, а терпкий и настоящий. Как сама жизнь.
