— Алисочка, ты не могла бы выручить? Совсем немного. До пенсии.
Алиса стояла у окна и смотрела на февральскую улицу — серую, мокрую, с грязными сугробами вдоль тротуара. Голос свекрови в трубке звучал ровно так, как всегда: чуть просящий, но с очень твёрдым дном. Так разговаривают люди, которые заранее знают, что им не откажут.
— Лидия Алексеевна, а сколько — немного?
— Ну, тысяч сорок. Мне зубной нужен, да и за квартиру накопилось.
Алиса помолчала секунду. Сорок тысяч. Это была треть их совместной финансовой подушки, которую они с Юрой собирали весь прошлый год — откладывали по чуть-чуть, отказывались от лишнего. Летом свекровь уже брала двадцать пять тысяч «на зубы». Зубы, судя по всему, оказались очень дорогими — или очень многочисленными.
— Лидия Алексеевна, я сейчас не могу. У нас крупный платёж по машине на следующей неделе.
В трубке стало тихо. Не той тишиной, когда человек обдумывает ответ. Той, когда человек уже всё решил, просто даёт вам почувствовать, что вы сделали что-то непростительное.
— Понятно, — сказала Лидия Алексеевна.
И положила трубку.
Алиса убрала телефон и долго стояла у окна. Юра был в командировке — уехал ещё утром, вернётся через четыре дня. Она могла бы позвонить ему прямо сейчас и рассказать. Но она уже знала, как этот разговор пройдёт. Она слишком хорошо это знала.
Юра позвонил сам — на следующий вечер.
— Ты маме отказала?
Не «привет», не «как дела». Сразу — по существу.
— Я объяснила, что сейчас не могу, — ответила Алиса. — У нас платёж за машину.
— Она говорит, ты была резкой.
Алиса прикрыла глаза. Она разговаривала со свекровью ровным голосом, почти нежным — именно потому, что знала: любое слово может быть переведено и переформатировано.
— Юра, я не была резкой. Я просто сказала «нет».
— Ну, мама всё-таки... — он замолчал, не договорив.
— Что — мама?
— Ладно. Разберёмся, когда приеду.
Он снова замолчал, и Алиса вдруг почувствовала что-то неприятное — не обиду даже, а предчувствие. Такое тихое, фоновое. Как запах дыма, когда ещё не видно огня.
***
Алиса обнаружила перевод на третий день.
Она открыла приложение банка по привычке — проверить баланс перед тем, как оплатить парковку. И увидела: минус сорок тысяч рублей. Дата — вчера, в час дня. Получатель — Вересова Лидия Алексеевна.
Алиса стояла посреди офисной парковки, в пальто, на февральском ветру, и просто смотрела в экран. Потом убрала телефон. Села в машину. Включила двигатель.
Весь день она работала, отвечала на письма, провела два совещания, согласовала накладные. Всё это время внутри неё было очень тихо. Не от спокойствия — от того, что она ещё не решила, что именно будет делать.
Она решила это вечером.
Открыла ноутбук, зашла в личный кабинет банка и переоформила режим совместного счёта. Теперь любая операция свыше пяти тысяч рублей требовала подтверждения от обоих владельцев. Это заняло семь минут.
Алиса закрыла ноутбук и подошла к окну. За стеклом февраль укладывал на город очередной слой серого. Она не чувствовала ни торжества, ни страха. Только ровную, спокойную решимость человека, который наконец сделал то, что давно следовало сделать.
Юра вернулся через день — на сутки раньше запланированного.
Алиса это не знала — он не предупредил. Она приехала домой около семи, разделась в прихожей и увидела его в кухне: он сидел за столом с телефоном в руке и смотрел на неё так, как смотрят люди, которые уже очень долго ждут разговора.
— Ты закрыла счёт, — сказал он. Не спросил.
— Я изменила режим доступа, — поправила Алиса. — Счёт никуда не делся.
— Мама пыталась сегодня снять деньги. Ей пришёл отказ.
— Я знаю.
Юра встал. Он был высоким, и когда вставал вот так — резко, — комната как будто становилась меньше.
— Алиса! Как ты могла закрыть доступ к счёту? На что маме теперь жить?
— На пенсию, — сказала она.
— Ты прекрасно знаешь, что пенсии не хватает.
— Юра. — Алиса положила сумку на стул и посмотрела на мужа. — Ты перевёл ей сорок тысяч. Без разговора со мной. Не предупредив. Просто — перевёл.
— Она моя мать.
— А это наши общие деньги.
Он отвернулся к окну. Алиса видела его отражение в тёмном стекле — сжатые плечи, опущенный взгляд.
— Я не мог ей отказать, — сказал он наконец.
— Я знаю. Ты никогда не можешь ей отказать.
Это прозвучало тише, чем она хотела. И от этого — весомее.
***
На следующее утро Алисе написал Костя — Юрин приятель, они вместе работали ещё лет восемь назад, потом пересеклись снова на каком-то корпоративе, стали иногда перезваниваться. Костя жил в том же районе, что и Лидия Алексеевна.
«Привет. Слушай, хотел спросить — вы с Юркой знаете, что его мама дачу сдаёт? Просто я там рядом живу, видел объявление ещё осенью. Там написано — долгосрочно. Просто подумал, вдруг вы не в курсе».
Алиса перечитала сообщение дважды.
Дача Вересовых стояла в тридцати километрах от города — небольшой домик, шесть соток. Юра туда ездил раза три за всё время их совместной жизни. Лидия Алексеевна говорила, что «с дачей одни расходы» и что она «уже не в том возрасте, чтобы копаться в огороде».
Сдаёт. Долгосрочно. С осени.
Алиса написала Косте: «Не знали. Спасибо».
Потом открыла карту сервиса аренды жилья и нашла объявление за несколько минут. Фотографии были знакомые — тот самый домик, та самая веранда с синей скамейкой. Цена — восемнадцать тысяч в месяц. Объявление висело с сентября.
Алиса посчитала в уме. Пять месяцев по восемнадцать тысяч — девяносто тысяч рублей. Плюс пенсия. И при этом — «совсем немного, до пенсии», «не хватает на жизнь», «зубной нужен».
Она не стала сразу идти к Юре. Сохранила скриншот объявления и убрала телефон.
Вечером они сидели в разных комнатах. Так бывало в последние два дня — не ссорились больше, но и не разговаривали. Ходили мимо друг друга, как будто в доме был негласный договор о перемирии без примирения.
Алиса вышла в кухню. Юра стоял у холодильника, искал что-то.
— Юра, — сказала она. — Ты знаешь, что мама сдаёт дачу?
Он обернулся.
— Что?
— С сентября. Восемнадцать тысяч в месяц. Долгосрочная аренда.
Он молчал. По лицу прошло что-то — не злость, не удивление даже. Что-то похожее на растерянность человека, которому только что показали очевидное, и он не может понять, как не видел этого раньше.
— Откуда ты знаешь?
— Костя написал. Он живёт рядом, видел объявление.
Юра закрыл холодильник. Сел на стул. Помолчал.
— Она мне ничего не говорила.
— Я знаю.
— Может, это недавно...
— Юра. — Алиса положила перед ним телефон с открытым объявлением. — Сентябрь.
Он смотрел на экран долго. Потом отодвинул телефон, но не вернул его Алисе. Просто отодвинул — как будто хотел увеличить расстояние между собой и этой информацией.
— Мне нужно с ней поговорить, — сказал он наконец.
— Да, — согласилась Алиса. — Нужно.
***
Следующим утром Алиса нашла ещё кое-что — случайно, пока листала ленту в телефоне.
Подруга Лидии Алексеевны, Зинаида, вела аккаунт активно — выкладывала снимки с каждого события. Алиса когда-то подписалась на неё после какого-то совместного праздника и с тех пор просто не отписывалась.
Пост был от января. Фотография: большой стол, нарядно накрытый, свечи, несколько женщин в праздничных блузках. В центре — Лидия Алексеевна в бордовом платье, с бокалом воды. Подпись: «Отмечаем юбилей нашей Лидочки! Лучший ресторан города — только для лучших людей!».
Алиса увеличила фотографию. Ресторан она узнала — ходила туда с Юрой на годовщину свадьбы. Средний чек на человека там был около трёх тысяч, а за таким столом сидело человек восемь.
Она не стала ничего говорить Юре сразу. Сохранила скриншот и отложила телефон.
Пусть сначала поедет к матери. Пусть поговорит. Пусть сам.
Юра уехал к матери в субботу, после обеда. Алиса его не останавливала и не просила взять её с собой. Но за полчаса до его отъезда она позвонила своей маме — Нине Петровне.
— Мам, можешь приехать сегодня часа через два?
— Что случилось?
— Ничего страшного. Просто хочу, чтобы ты была рядом.
Нина Петровна помолчала секунду — она умела слышать то, что не говорят вслух.
— Еду, — сказала она.
***
Лидия Алексеевна открыла дверь и посмотрела на сына так, будто ждала его именно сейчас, именно с таким выражением лица.
— Проходи. Я как раз хотела звонить.
Квартира у неё была чистая, аккуратная — она всегда держала порядок. Юра сел в кресло, мать устроилась напротив, сложила руки на коленях.
— Мам, — начал он. — Расскажи мне про дачу.
Лёгкая пауза. Совсем лёгкая.
— А что про дачу?
— Ты её сдаёшь. С сентября.
— Сдаю, — согласилась она спокойно. — И что?
— И то, что ты мне не говорила.
— А зачем? Это моя дача. Мои дела.
Юра потёр лоб. Он чувствовал, как разговор уже уходит куда-то не туда — туда, куда мать умела его уводить всегда.
— Мам. Ты берёшь у нас деньги. Говоришь, что не хватает. При этом сдаёшь дачу и молчишь об этом.
— Берут те, кто просит подаяние, — сказала Лидия Алексеевна, и в голосе появился тот особый холодок, который Юра помнил с детства. — Я прошу сына помочь. Это разные вещи.
— Но, мама...
— Юра. — Она подалась чуть вперёд. — Я тебя подняла. Я работала, тянула хозяйство, отказывала себе во всём. И что теперь — я не могу попросить помощи у собственного сына? Твоя жена решила, что важнее — деньги на счёте или родная мать?
— Это не так.
— А как? Она закрыла мне доступ. Как будто я чужая.
Юра молчал. Мать умела говорить так, что правота и неправота перемешивались до полной неразличимости.
— Мам, — сказал он наконец, — ты могла просто сказать мне про дачу.
— Не твоё дело, — отрезала она. — Это мои деньги. Я ими распоряжаюсь как хочу.
— Хорошо. Тогда и мы распоряжаемся нашими деньгами как хотим.
Лидия Алексеевна посмотрела на него долго — изучающе.
— Это Алиса тебя научила так говорить?
— Нет. Я сам додумался.
В комнате стало тихо.
Потом Лидия Алексеевна встала и подошла к окну. Постояла спиной к сыну — ровная, прямая спина, которая умела выражать обиду лучше любых слов.
— Она никогда меня не принимала, — сказала она. — С первого дня. Чужая — и всегда была чужой.
— Мам, это несправедливо.
— Справедливо — несправедливо. — Она обернулась. — Я вижу, что вижу. Она тебя настраивает.
В этот момент в прихожей раздался звонок.
Юра не ожидал этого. Мать тоже — по лицу прошло удивление.
Лидия Алексеевна открыла дверь.
На пороге стояла Нина Петровна.
— Добрый вечер, Лидия, — сказала она ровно.
Лидия Алексеевна смотрела на неё без особого выражения.
— Нина. Вот не ожидала.
— Алиса попросила приехать. Сказала, что вы все здесь.
Она прошла в комнату, не дожидаясь приглашения. Поздоровалась с Юрой кивком. Остановилась посередине комнаты — негромкая, небольшая, в сером пальто, которое не успела снять.
— Я не буду долго, — сказала она. — Просто хочу сказать кое-что. Если позволите.
Лидия Алексеевна скрестила руки.
— Говори.
— Алиса три года ведёт ваш общий с Юрой бюджет. Оплачивает коммунальные. Следит за тем, чтобы был запас на непредвиденное. Она не жалуется и не считает это чем-то особенным. Но когда её называют чужой — это неправда. И это несправедливо.
— Я не обязана перед тобой отчитываться, — сказала Лидия Алексеевна.
— Не обязана, — согласилась Нина Петровна. — Я просто говорю, что вижу. Моя дочь — не чужая в этом доме. Она просто больше не готова делать вид, что всё в порядке, когда это не так.
Юра сидел тихо. Смотрел то на одну, то на другую.
— Твоя дочь, — начала Лидия Алексеевна, — решила, что может распоряжаться тем, как сын помогает матери.
— Твой сын, — мягко ответила Нина Петровна, — перевёл сорок тысяч без разговора с женой. Это не помощь матери. Это решение за двоих.
Тишина в комнате стала плотной — такой, что даже Лидия Алексеевна не сразу нашлась что ответить.
— Это не твоё дело, — сказала она наконец.
— Я знаю, — согласилась Нина Петровна. — Поэтому я и не вмешивалась раньше. И сейчас не вмешиваюсь. Просто говорю то, что думаю.
Она застегнула пальто. Посмотрела на Юру.
— Юра, Алиса дома. Когда будешь готов разговаривать — езжай.
И вышла.
Лидия Алексеевна долго смотрела на закрытую дверь.
— Вот, значит, как, — сказала она. — Приехала. Высказалась.
— Мам, — тихо произнёс Юра, — она права.
— Что?
— Я должен был сказать Алисе. Прежде чем переводить.
Лидия Алексеевна повернулась к нему. Лицо у неё было очень спокойное — тем особым спокойствием, за которым, Юра знал, прячется что-то совсем другое.
— Значит, ты на её стороне.
— Я не на чьей-то стороне. Я просто говорю, что сделал не так, как надо.
— Понятно, — сказала мать. Точь-в-точь так же, как говорила это Алисе по телефону три дня назад.
И отвернулась к окну.
***
Юра вернулся около девяти.
Алиса сидела в кресле с книгой, которую, судя по всему, не читала. Нина Петровна уже уехала — она позвонила Алисе сразу после того, как вышла от Лидии Алексеевны, сказала: «Я сказала. Как — не знаю. Ты держись» — и поехала домой.
Юра снял куртку, прошёл в комнату, сел на диван напротив жены. Помолчал.
— Я не знал про дачу, — сказал он наконец.
— Я знаю, что не знал.
— Она... — он замолчал, подбирая слова. — Она не сказала мне. Специально.
— Да.
— Это меняет... — он снова остановился.
— Многое, — помогла ему Алиса.
Он кивнул. Смотрел куда-то в сторону.
— Я должен был спросить тебя, прежде чем переводить, — сказал он. — Это было неправильно.
Алиса опустила книгу на колени. Посмотрела на мужа — на его усталое лицо, на руки, сложенные между коленями. Три года она знала этого человека. Знала, как он умеет не замечать то, что неудобно замечать. Знала, что это идёт не от злого умысла, а от чего-то очень старого — из детства, из той привычки быть хорошим сыном любой ценой.
— Счёт оставь, как есть, — сказал он тихо.
Алиса помолчала.
— Хорошо.
За окном снег — тихий, февральский — ложился на карниз мелкими хлопьями. Не тот снег, который преображает и укрывает. Просто снег.
— С мамой как? — спросила Алиса.
— Никак. Она обиделась.
— Она помирится?
Юра подумал.
— Не знаю. Она умеет обижаться долго.
— Я знаю, — сказала Алиса.
Они помолчали ещё немного — вдвоём, в тихой комнате, с этим снегом за окном. Разговор был сказан не весь. Многое ещё оставалось — впереди, в других вечерах, в других разговорах. Но что-то одно, важное, наконец встало на место.
Юра поднялся, прошёл на кухню. Через минуту вернулся с двумя бутербродами на тарелке, поставил на столик между ними.
— Есть будешь?
— Буду, — сказала Алиса.
И впервые за эти несколько дней — почти улыбнулась.
***
Лидия Алексеевна не позвонила ни на следующий день, ни через неделю.
Юра позвонил ей сам — через три дня. Разговор вышел коротким и осторожным, как первый шаг по льду, который не знаешь насколько держит. Мать отвечала вежливо, но с той дистанцией, которую умела выставлять мастерски. Про дачу не было сказано ни слова. Про деньги тоже. Про Алису — тем более.
Алиса не ждала примирения. Она давно поняла, что Лидия Алексеевна из тех людей, которые не приходят мириться — они просто однажды звонят, как ни в чём не бывало, и ведут себя так, будто ничего не было. И нужно решить заранее, готов ли ты принять эту игру или нет.
Алиса для себя решила: нет.
Не из злобы. Просто потому что она устала притворяться, что нормально — когда человек называет тебя чужой и при этом ждёт, что ты будешь вести себя как своя.
В конце февраля она встретила свекровь случайно — в магазине, у кассы. Лидия Алексеевна стояла с корзиной и смотрела в телефон. Алиса подошла, поздоровалась. Свекровь подняла голову, кивнула — сухо, коротко — и отвернулась.
Алиса взяла свою сдачу и вышла на улицу.
Февраль заканчивался. Снег подтаивал у бордюров, и в воздухе уже было что-то такое — едва уловимое — что обещало: за этим серым придёт что-то другое.
Она дошла до машины, открыла дверь, села.
Включила двигатель. И поехала домой.
Но ни Алиса, ни Юра еще не знали, что через две недели в их дверь постучится незнакомая женщина с конвертом в руках. И то, что она расскажет о Лидии Алексеевне, перевернет всё с ног на голову. Окажется, что деньги на счету – это лишь верхушка айсберга, а настоящая правда скрывается гораздо глубже...
Конец 1 части. Продолжение уже доступно! Читать 2 часть →