Меня зовут Катя. До того дня я думала, что у меня идеальная семья. Ну, насколько это вообще возможно, когда твоя свекровь – Инга Львовна.
В то утро всё было обычно. Я встала в семь, проводила Диму на работу. Он чмокнул меня в щеку сухими губами, даже не взглянув. Сказал: «Сегодня приду пораньше, надо поговорить». Я обрадовалась. Думала, может, выходные вместе проведём, как раньше. Захотелось сделать ему приятное. Достала из морозилки курицу, затеяла борщ по маминому рецепту, с пампушками. И хлеб решила испечь – Дима любит домашний, с чесноком.
Я стояла у плиты, руки в муке, на мне его любимый халат. Шёлковый, бордовый, он сам дарил на прошлый Новый год. Я в нём чувствовала себя красивой, даже когда просто мешаю борщ.
Часов в шесть вечера хлопнула входная дверь. Я прислушалась – вроде не один. Точно, голоса. Дима и свекровь. У меня внутри всё сжалось. Инга Львовна без повода не приезжала. Всегда с проверкой, с критикой. Я вытерла руки, поправила халат и вышла в гостиную.
– Катя, иди сюда, – голос у Димы был ледяной. Официальный. Не тот, каким он просит ужин.
Они стояли у журнального столика. Дима в костюме, при галстуке. Инга Львовна – в своём любимом пальто, с идеальной укладкой. Смотрела на меня, как на таракана, которого случайно раздавили её туфлей.
– Садись, – Дима указал на кресло.
– Что случилось? – я села, стараясь улыбаться. – Дима, у меня там борщ, убежит же…
– Борщ подождёт, – отрезала свекровь. Она открыла сумку и вытащила бумаги, бросила на стол. – Ты нам лучше скажи, Катерина. Где деньги?
– Какие деньги? – я правда не поняла.
– Мама обнаружила, – Дима заходил по комнате, заложив руки за спину, как прокурор, – что с моего счёта, которым ты пользуешься для хозяйства, за последний месяц пропало двести тысяч рублей.
Я опешила. Двести тысяч? Это огромные деньги. Мы на такие не жили.
– Дима, ты что? Какие двести тысяч? Я брала только на продукты. На твой костюм в химчистку, на подарки твоим партнёрам на дни рождения. Я же чеки собираю, вон в тумбочке лежат, всегда кладу.
Инга Львовна хмыкнула. Этот звук я ненавидела больше всего. Она им сопровождала каждое моё слово.
– Чеков там на полторы сотни, Катерина, – сказала она сладко. – А где остальные пятьдесят? Ты матери своей помогаешь? Она же там, в своей дыре, с отцом-алкашом мается, поди, пенсии не хватает.
У меня внутри всё похолодело, а потом вспыхнуло.
– Не смейте так про моего отца! – я вскочила с кресла. – Папа не пьёт! Он работает! Он всю жизнь работает!
– Работает? – Дима остановился и посмотрел на меня с презрением. – Кем? Сторожем в гаражах? Он же никто, Катя. Простой мужик с окраины. И ты никто. Я тебя из грязи вытащил, в люди вывел, а ты… воруешь у меня?
Слёзы брызнули сами. Меня трясло от обиды.
– Я не воровка! – закричала я. – Как ты смеешь? Я пять лет на тебя пахала! Этот дом… этот ремонт… я своими руками всё делала! Ты даже гвоздя забить не умеешь!
– Ах, не умею? – Дима побледнел. Он не выносил, когда ему указывали на недостатки.
– Дима, – перебила свекровь, – не опускайся до скандала с этой… короче. У нас есть доказательства.
Она пододвинула ко мне бумаги. Я мельком глянула – выписки со счёта, даты, суммы.
– Вот смотри, – Инга Львовна ткнула пальцем в строчку, – пятого числа снято пятьдесят тысяч. Восьмого – тридцать. Двенадцатого – сорок. И так далее. А вот запись с камеры банкомата.
Дима достал телефон, покрутил, сунул мне под нос. На экране – я. В том самом пальто, что он мне купил. Стою у банкомата, снимаю деньги. Лицо моё, размытое, но узнаваемое.
– Видишь? – спокойно спросил Дима. – Это ты.
Я смотрела и не понимала. Да, я снимала деньги. Но по его просьбе! Всегда по его просьбе. Он говорил: «Кать, сгоняй в банк, мне некогда, сними двадцать тысяч на подарок Иванову». Или: «Сними тридцать, мне надо наличку». Я снимала, приносила ему. Он брал и даже спасибо не говорил.
– Дима, – сказала я тихо, стараясь взять себя в руки, – ты сам меня посылал. Ты всегда меня посылаешь. Ты говорил, тебе некогда стоять в очередях.
– Я? – он изобразил удивление. – Катя, я никогда тебя не просил снимать такие суммы. Максимум – десять-пятнадцать. А тут двести тысяч! Ты думаешь, я бы не заметил, если б ты их мне приносила?
Я растерялась. А ведь правда… я приносила, он брал, но я не считала. Я вообще не следила за его деньгами. Он контролировал всё, я только тратила на хозяйство по списку.
– Инга Львовна, – я повернулась к свекрови, – вы же знаете, я не такая. Зачем вам это?
Она посмотрела на меня с нескрываемой ненавистью.
– Катенька, я всегда знала, что ты не пара моему сыну. Ты из простой семьи, у тебя нет воспитания, нет образования. Только и умеешь, что борщи варить. Но чтобы воровать… этого я не ожидала. Видно, гнилая у вас порода.
– Не смейте трогать мою семью! – закричала я снова.
– А что твоя семья? – встрял Дима. – Отец твой где? В гараже своём? Мать на пенсии? Они только и ждут, когда ты им денег подкинешь. Я не знаю, может, ты им эти полтинники и таскала.
– Не таскала я ничего! – я уже рыдала в голос. – Клянусь тебе! Хочешь, детектор лжи пройду?
Дима посмотрел на мать. Та едва заметно покачала головой.
– Поздно, Катя, – вздохнул Дима, изображая усталость. – Мы с мамой посоветовались. Я больше не могу так жить. Ты мне не жена, ты мне обуза. Ты уходишь. Но сначала вернёшь деньги. Или я заявляю в полицию.
Я замерла. Полиция?
– Ты шутишь? – прошептала я. – Дима, мы же семья. Мы пять лет вместе.
– Вот именно, – он скрестил руки на груди. – Пять лет я тебя терпел. Хватит.
Инга Львовна встала, поправила сумку.
– Сынок, я пойду, пожалуй. Тебе нужно решать это самому. Но помни: жалость здесь неуместна.
Она ушла. Дима стоял и смотрел на меня. В его глазах не было ничего. Ни злости, ни сожаления. Пустота.
– Дима, – я подошла к нему, взяла за руку, – пожалуйста. Давай поговорим спокойно. Может, ты ошибся? Может, это ты снимал и забыл? У тебя же бывает, ты занят, стресс…
Он отдёрнул руку.
– Не трогай меня. Я всё проверил. Я этих денег не снимал. И мама подтвердит, что в эти дни я был с ней. А тебя видели у банкомата. Всё, Катя. Решай: либо ты сейчас пишешь расписку, что вернёшь деньги в течение недели, и уходишь, либо я звоню в полицию.
Я смотрела на него и не верила. Это тот человек, с которым я планировала детей, с которым мы покупали эту квартиру, мебель, посуду. Который говорил, что любит меня. Врёшь. Никогда не любил.
– Звони, – сказала я тихо. – Звони в полицию. Пусть разбираются. Я ничего не воровала. Я докажу.
Дима усмехнулся. Криво, зло.
– Дура. Думаешь, тебе кто-то поверит? У меня связи, Катя. У меня адвокаты. А у тебя кто? Папа-сторож?
Он достал телефон и набрал номер.
– Алло, дежурная часть? Примите заявление о краже. Моя жена украла у меня двести тысяч рублей. Да, готов приехать написать. Жду.
Он дал отбой и посмотрел на меня.
– Сейчас приедут. Можешь пока собрать вещи. Но без истерик, ладно? Не позорь меня перед людьми.
Я стояла посреди гостиной и смотрела, как он наливает себе виски. Спокойно, деловито. Как будто только что вызвал такси, а не полицию на собственную жену.
Мне захотелось закричать, забиться в истерике, разбить эту его рюмку о стену. Но я почему-то не могла пошевелиться. Только слёзы текли по щекам, капали на халат.
Через сорок минут приехали. Двое: молодой лейтенант и капитан постарше. Дима встретил их в дверях, пожал руки, провёл в гостиную. Всё чинно, благородно.
– Проходите, располагайтесь. Вот выписки, вот запись с камеры.
Капитан посмотрел на меня. Я стояла у стены, в халате, в муке, с красными глазами.
– Это ваша жена? – спросил он у Димы.
– Да. Бывшая уже, считай, – Дима усмехнулся.
– Она сознаётся? – спросил капитан.
– Нет, конечно, – Дима развёл руками. – Воры никогда не сознаются. Но факты налицо. Я требую привлечь к ответственности.
Капитан вздохнул. Видно было, что семейные разборки он не любит.
– Гражданка, пройдёмте с нами. Разбираться будем в отделе.
Я вздрогнула.
– Как в отделе? Я никуда не пойду! Я не воровала!
– Вызывайте наряд, – бросил Дима капитану. – Видите, сопротивляется. Это отягчающее.
Капитан поморщился, но кивнул лейтенанту. Тот подошёл ко мне.
– Девушка, не доводите до греха. Наденьте куртку, поедем, дадите показания. Если не виноваты – отпустят.
– Я… я в халате, – прошептала я. – Можно я переоденусь?
– Некогда, – отрезал капитан. – В участке переоденетесь, если что.
– Ничего, – подала голос Инга Львовна. Она, оказывается, никуда не уходила, стояла в коридоре и наблюдала. – В тюрьме вообще в робах ходят. Иди как есть. Пальто вон в прихожей? Это нажитое в браке? Мы его опечатаем до выяснения.
Я посмотрела на неё. Змея. Как же я её ненавидела в этот момент.
Накинула пуховик прямо поверх халата. На ногах – домашние тапки, мягкие, с помпонами. Выглядела я безумно. Лейтенант взял меня под локоть и повёл к выходу.
В машине я тряслась. Не столько от холода, сколько от унижения и страха. Лейтенант сидел рядом, смотрел в окно.
– Не бойтесь, – сказал он тихо. – Разберутся. Если правда не брали – отпустят.
– Я не брала, – прошептала я. – Он сам меня просил снимать. Он всегда просит.
Лейтенант ничего не ответил.
В отделении меня завели в кабинет, сняли отпечатки пальцев. Я сидела на стуле, поджав ноги в тапках, и молчала. Следователь, молодой парень с залысинами, устало заполнял бумаги.
– Значит, Катерина Сергеевна, – сказал он. – Уголовное дело пока не возбуждено, идёт проверка. Но ваш муж настаивает. Сумма крупная. Имеем право задержать на 48 часов.
– Задержать? – у меня сердце упало. – В камеру?
– В изолятор временного содержания, – поправил он. – Если не докажете обратное. Адвокат есть?
Адвокат. Денег у меня нет. Телефон отобрали. Я назвала номер мамы.
Следователь позвонил. Никто не взял трубку. Был поздний вечер, родители, наверное, спали.
– Не берут, – вздохнул следователь. – Ладно, оформляйте. Напишете явку с повинной – легче будет.
– Я не виновата! – закричала я. – Не буду я ничего писать!
– Не кричите, – устало сказал он. – Ваше право.
Меня повели по коридору. Холодные стены, решётки, запах хлорки. Женщина-конвоир равнодушно обыскала меня, велела снять пояс от халата и впихнула в камеру.
Маленькая, железная койка, параша без крышки, окно под потолком. На койке сидела женщина, цыганка, куталась в платок.
– О, ещё одна, – сказала она. – За что тебя, краля?
Я села на край койки и разрыдалась. Я не могла поверить. Я, Катя, которая всю жизнь работала, училась, любила этого козла, – сижу в вонючей камере, в халате, в тапках с помпонами, потому что муж решил, что я воровка.
– Не плачь, – сказала цыганка. – Завтра суд будет. Может, отпустят. Ты кого-то убила?
– Я борщ варила, – всхлипнула я.
Она удивилась, но не стала расспрашивать. А я сидела и смотрела на стену. В голове крутилась одна мысль: папа. Если бы папа узнал, где я… Он бы убил Диму. Мой папа, которого Дима называл никчёмным сторожем. Папа всегда был тихим, скромным, в старой куртке ходил. Мать ругала его за маленькую зарплату. А он только улыбался. «Работа у меня такая, – говорил. – Незаметная».
Я тогда не понимала, что это значит. Теперь начинала догадываться.
Ночь в камере тянулась бесконечно. Я сидела на жёсткой койке, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Цыганка, которую звали Рада, спала на соседней шконке, завернувшись в свой платок и мою куртку. Я не стала спорить, когда она попросила – мне было всё равно. Пуховик Димы, который я накинула поверх халата, грел не хуже одеяла, но внутри меня всё дрожало от холода и страха.
Спать я не могла. В голове прокручивалась одна и та же картина: Дима с телефоном, Инга Львовна с её победной улыбкой, мои руки в муке, убегающий борщ. Борщ... Я вспомнила, что оставила плиту включённой. Кастрюля выкипела, пригорела, может, пожар начался? А потом подумала: какая разница. Пусть всё горит огнём.
Часа в два ночи Рада проснулась, села на койке и закурила. Я удивилась – откуда у неё сигареты в камере? Но спрашивать не стала.
– Не спишь, краля? – спросила она, выпуская дым в потолок. – И правильно. В первый раз никто не спит.
Я молчала. Она посмотрела на меня внимательно, потом сказала:
– Ты не боись. Завтра разберутся. У тебя лицо не воровское. Ты из тех, кто по дурочке сюда попал, а не по делу.
– Откуда вы знаете? – спросила я шёпотом.
– Я тут не первый раз, – усмехнулась Рада. – Насмотрелась. Воры – они другие. У них глаза бегают, они сразу цену вещам называют, даже если не спрашивают. А ты сидишь, как мышка, и трясёшься. Тебя мужик подставил, да?
Я кивнула.
– Дура, – вздохнула Рада. – Мужикам верить нельзя. Особенно богатым. У них вместо сердца калькулятор.
Она замолчала, затянулась, потом добавила:
– Ладно, спи. Утро вечера мудренее.
Я закрыла глаза, но сон не шёл. Вспоминала, как мы с Димой познакомились. Я работала в кафе официанткой, он пришёл с партнёрами. Заказал дорогой ужин, чаевые оставил щедрые. Потом стал приходить часто, один. Садился за мой столик, улыбался. Говорил: «Ты не такая, как все. В тебе есть что-то домашнее, настоящее». Я растаяла. Он водил меня по ресторанам, дарил цветы, а через полгода сделал предложение. Мама была против: «Слишком богат, слишком красив, слишком сладко поёт». А папа сказал: «Катя, смотри сама. Если любишь – выходи. Но помни: за красивой обёрткой может оказаться пустота».
Папа. Как он там? Если узнает, где я, – с ума сойдёт.
Под утро я всё же задремала. Приснился странный сон: будто я стою на кухне, варю борщ, а Дима с Ингой Львовной сидят за столом и смеются. Я подаю им тарелки, а они не едят, только пальцами показывают на меня и хохочут. Потом Инга Львовна встаёт, подходит ко мне и говорит: «Ты зачем сюда пришла? Здесь не твоё место». И начинает толкать меня к двери, а дверь ведёт не в коридор, а в пропасть.
Я проснулась от того, что кто-то тряс меня за плечо.
– Вставай, – сказала конвоирша. – На беседу.
Я села, не понимая, где я. Рады уже не было. Койка её была пуста, только запах табака висел в воздухе.
– Где она? – спросила я.
– Освободили, – буркнула конвоирша. – У неё мелкое, протокол да подписка. А ты давай, шевелись.
Я встала. Голова кружилась, во рту пересохло. Поправила халат, накинула пуховик и пошла за ней.
Повели меня не в тот кабинет, где был следователь, а дальше по коридору, в другую дверь. Там оказался кабинет попросторнее, с нормальной мебелью, даже цветы на подоконнике. За столом сидел мужчина в форме, с погонами, в которых я ничего не понимала. Рядом с ним – ещё один, в штатском, с усталым лицом. А следователь с залысинами сидел с краю и был какой-то бледный, как мел.
– Садитесь, Катерина Сергеевна, – сказал мужчина в форме. Голос у него был спокойный, но не добрый. – Я прокурор. Давайте ещё раз пройдём по делу.
Я села на стул напротив. Под ногами всё те же тапки с помпонами.
– Вы подтверждаете, что снимали деньги в банкомате в указанные даты? – спросил прокурор.
– Подтверждаю, – ответила я. – Но я снимала их по просьбе мужа. Он всегда меня просил. Говорил, что ему некогда стоять в очередях.
– Ваш муж утверждает, что не просил. У нас есть запись, где вы снимаете купюры. На записи его нет.
– Он ждал в машине, – сказала я. – Он всегда ждал в машине. Я выходила, снимала, приносила ему.
Прокурор вздохнул и посмотрел на следователя. Тот опустил глаза.
– Свидетельских показаний, что он ждал в машине, нет, – сказал прокурор. – Ваша свекровь, Инга Львовна, подтверждает, что сын в эти дни был с ней. В частности, пятого числа они вместе обедали в ресторане, есть чек и запись с камеры ресторана.
У меня сердце упало. Они подготовились. Всё продумали.
– Она врёт! – вырвалось у меня. – Они сговорились! Хотят меня выгнать из дома, чтобы ничего не делить!
– Тише, – осадил прокурор. – Криком делу не поможешь. Давайте по документам. Назовите ваших ближайших родственников для связи.
Я назвала маму. ФИО, адрес, телефон.
– Отец? – спросил прокурор, записывая.
– Сергей Иванович Ветров, – сказала я.
Прокурор записал, потом поднял глаза и вдруг замер. Перечитал написанное. Посмотрел на меня. Потом на листок. На следователя. Снова на меня.
– Ветров... Сергей Иванович... – повторил он. – А где он работает, извините?
Я замялась. Папа всегда просил не говорить подробностей. Даже Диме я толком не рассказывала, только что на режимном объекте.
– В Москве, – ответила я осторожно. – В одной серьёзной организации. Я не знаю подробностей. Он не рассказывает.
У прокурора лицо медленно менялось. Сначала недоумение, потом какая-то догадка, потом... испуг? Он быстро встал.
– Минуточку. Подождите здесь.
И вышел. Следователь остался и смотрел на меня теперь с каким-то странным выражением. Штатский тоже заёрзал, переглянулся со следователем.
– Что? – спросила я. – Что такое?
– Ничего, – быстро ответил следователь. – Всё нормально.
Но я видела, что не нормально. Прошло минут десять, пятнадцать. Тишина в кабинете была тяжёлая. Наконец дверь открылась, и прокурор вернулся. Не один – с ним был ещё какой-то мужчина в штатском, пожилой, с седыми висками. Прокурор сел за стол, а седой остался стоять у двери, скрестив руки на груди.
– Катерина Сергеевна, – начал прокурор. Голос у него теперь был совсем другой. Теплее, мягче. – Извините за эту ужасную ошибку. Произошло недоразумение.
Я опешила.
– Какое недоразумение? Меня муж обвинил в воровстве, я ночь просидела в камере, в халате, без документов, без телефона. Какое недоразумение?
– Следствие разберётся, – быстро сказал прокурор. – Но уже сейчас ясно, что вашего задержания не должно было быть. Вы свободны. Вас отвезут домой.
– Домой? – я не верила. – Просто отпустят?
– Да. И ещё... – прокурор замялся, посмотрел на седого у двери. – Ваш муж... Дмитрий... завтра он потеряет всё, что имеет. Я вам это обещаю. Слово даю.
Я смотрела на него и ничего не понимала. Потеряет всё? Как? Почему?
– Пойдёмте, Катерина Сергеевна, – сказал седой. Он открыл дверь и жестом пригласил меня выйти. – Я провожу.
Я вышла в коридор. Седой шёл рядом, молча. Мы дошли до выхода, он открыл дверь на улицу.
– Вас отвезут, – сказал он. – Машина уже ждёт. И вот ваш телефон, – он протянул мне мобильник. – Извините за эту ночь. Больше такого не повторится.
Я взяла телефон, вышла на крыльцо. Воздух утренний, холодный, пахнет снегом. У ворот стояла чёрная машина, возле неё – мужчина в штатском. Он открыл мне заднюю дверь, я села. В машине было тепло, пахло кожей и кофе.
– Куда едем? – спросил водитель.
Я назвала адрес. Своей квартиры.
Ехали недолго. Всю дорогу я смотрела в окно и пыталась понять, что произошло. Кто этот седой? Почему прокурор так испугался? И откуда он знает про папу?
Машина остановилась у моего дома. Я вышла, поблагодарила водителя, он кивнул и уехал. Я стояла у подъезда, смотрела на свои окна на четвёртом этаже. Шторы задёрнуты. Дима, наверное, спит. Или уже ушёл на работу.
Я поднялась на лифте. В кармане пуховика нашла ключи – чудом не потеряла. Открыла дверь.
В прихожей стояли мои чемоданы. Два больших, один маленький. Мои вещи были аккуратно сложены внутрь, даже зимние сапоги сверху лежали. Я замерла.
Из спальни доносился смех. Женский. И голос Димы.
– ...она сейчас, наверное, в камере рыдает, – говорил он. – Не надо было воровать. Дура.
Я тихо, на цыпочках, подошла к спальне. Дверь была приоткрыта. Я заглянула в щель.
Дима лежал на нашей кровати, развалившись, в одних трусах. Рядом с ним сидела женщина. Алина, его секретарша. Я узнала её по светлым волосам. Она была в моём халате. В моём новом халате, который я купила месяц назад и ни разу не надевала – берегла для особого случая.
– А если она вернётся? – спросила Алина, поправляя волосы.
– Не вернётся, – зевнул Дима. – Я её на год упрячу, если повезёт. Адвокат сказал, статья серьёзная. Так что не дёргайся.
– А квартира? – Алина посмотрела на него.
– Квартира моя, – отрезал Дима. – Она ничего не получит. У неё даже прописки тут нет, так, временная регистрация.
Я стояла за дверью, и меня трясло. Не от холода – от злости. Хотелось ворваться, закричать, расцарапать им лица. Но я сдержалась. Повернулась и пошла к выходу.
Взяла один чемодан, потом второй. Выкатила их в коридор, потом на лестничную площадку. Дверь оставила открытой. Пусть знают, что я была здесь.
Спустилась вниз, позвонила маме. На этот раз она взяла трубку.
– Мам, – сказала я и заплакала. – Мамочка, забери меня. Я у Димы. Я сейчас приеду.
– Катя? Что случилось? – голос у мамы испуганный. – Ты где? Почему плачешь?
– Я всё расскажу, мам. Только папа пусть будет дома.
– Папа дома, – сказала мама. – Он в выходные всегда дома. Приезжай скорее.
Я поймала такси, загрузила чемоданы. Села и поехала к родителям. Всю дорогу смотрела в окно и думала: что я им скажу? Как расскажу, что мой муж оказался подлецом, что я ночь просидела в тюрьме, что он спит с другой в моём халате?
Но больше всего я думала о папе. О том, что прокурор сказал: «Завтра ваш муж потеряет всё». И о том, как изменилось его лицо, когда он услышал папину фамилию.
Кто ты, папа? Кто ты на самом деле?
Такси остановилось у знакомой хрущёвки. Пятиэтажка, облупившаяся краска, старые тополя во дворе. Я столько раз стеснялась этого района перед Димой, а сейчас смотрела на эти стены и чувствовала только одно: я дома.
Расплатилась с таксистом, вытащила чемоданы. Они были тяжёлые, я еле дотащила их до подъезда. Хорошо, что первый этаж. Позвонила в дверь.
Открыла мама. В фартуке, с поварёшкой в руке, пахнет пирожками. Увидела меня, мои чемоданы, моё лицо – и побледнела.
– Катя? – голос у неё дрогнул. – Доченька, что случилось? Ты чего в такую рань? И вид... Ты что, не спала?
Я хотела ответить, но вместо этого разревелась. Прямо в подъезде, уткнувшись маме в плечо, в этот её старый халат, пропахший тестом и домом. Мама обняла меня, прижала к себе, гладила по голове, как в детстве.
– Ну тихо, тихо, – шептала она. – Заходи давай, не стой на холоде.
Я вошла в прихожую. Узкий коридорчик, старенький шифоньер, зеркало в трещине. Всё родное до боли. Из комнаты вышел папа. В майке-алкоголичке, в старых трениках, с газетой в руках. Обычный мужик, каких тысячи. Лысина, очки, усталые глаза.
– Катюха? – удивился он. – Привет. А что за чемоданы? Вы с Димкой поссорились?
Я посмотрела на него и снова разрыдалась. Папа бросил газету, подошёл, обнял меня вместе с мамой. Мы стояли втроём в тесной прихожей, и я тряслась от рыданий.
– Всё, всё, – бормотал папа. – Проходи на кухню, садись. Сейчас чайку нальём. Ты с дороги, замёрзла небось.
Мама повела меня на кухню. Я села на табуретку, сняла пуховик. Осталась в халате. Мама ахнула:
– Катя! Ты в чём? Это что за халат? А где твоя одежда?
Я посмотрела на себя. Шёлковый халат, весь измятый, с пятнами от казённой постели. Тапки с помпонами, грязные после камеры. Волосы растрёпанные, лица нет.
– Мам, я из тюрьмы, – сказала я тихо.
У мамы глаза стали круглые. Папа, который как раз заходил с чайником, замер на пороге.
– Из какой тюрьмы? – спросил он спокойно. Слишком спокойно. Я знала этот его тон. Когда он так говорил, лучше было отвечать честно.
– Из изолятора временного содержания, – сказала я. – Меня Дима посадил.
Мама охнула и схватилась за сердце. Папа поставил чайник на стол, сел напротив меня. Лицо у него было каменное.
– Рассказывай, – коротко сказал он. – С самого начала. И ничего не пропускай.
И я рассказала. Всё. Про борщ, про свекровь, про деньги, про полицию, про камеру, про цыганку Раду, про прокурора, про то, как меня выпустили и отвезли домой. Про чемоданы в прихожей. Про Алину в моём халате.
Мама слушала и всё время ахала, прижимала руки к груди, качала головой. Папа молчал. Сидел, сжимая край стола, и молчал. Только желваки на скулах ходили.
– Значит, он тебя в камеру закрыл, – повторил папа, когда я закончила. – В халате. Как бомжа. И спал с другой в твоей постели.
– Да, – прошептала я. – Пап, прости меня. Я дура. Ты же предупреждал.
Папа встал, подошёл к окну. Минуту стоял, глядя на улицу. Потом обернулся.
– Катя, а прокурор этот... он что-то сказал? Когда тебя отпускали?
Я вспомнила.
– Сказал: «Завтра ваш муж потеряет всё». И ещё извинялся. И какой-то седой мужчина был, в штатском. Он меня до машины проводил.
Папа кивнул. Как будто знал, о ком речь.
– Ясно, – сказал он. – Ладно. Сидите здесь.
И ушёл в спальню. Плотно закрыл за собой дверь.
Мама смотрела на меня растерянно.
– Катя, а что это значит? – спросила она шёпотом. – Почему прокурор извинялся?
– Не знаю, мам, – я правда не знала. – Может, папа... может, у папы там связи какие?
– Какие связи? – мама развела руками. – Он же всю жизнь на заводе проработал, потом на этом... ну, в охране. Сторожем, по сути. Откуда у него связи в прокуратуре?
Я молчала. Мы сидели на кухне, слушали, как за стеной папа разговаривает по телефону. Голос его был глухой, слов он было не разобрать, но интонации... Таких интонаций я у него никогда не слышала. Жёсткие, командные.
Минут через двадцать папа вышел. Сел за стол, налил себе чаю.
– Катя, – сказал он. – Ты сейчас поешь, умойся, переоденься. И поспи. Вид у тебя такой, что на тебя смотреть страшно.
– Пап, я не хочу спать, – возразила я. – Я хочу знать, что происходит. Почему меня выпустили? Что ты сделал?
Папа посмотрел на меня долгим взглядом.
– Катя, – начал он медленно. – Я тебе никогда не рассказывал, кем я на самом деле работаю. Не положено. Секретность. Даже мать не знает всех подробностей.
Мама замерла с чашкой в руке.
– Сережа, – сказала она тихо. – Ты о чём?
Папа вздохнул.
– Ладно, видно, время пришло. Я не сторож, Оля. И никогда им не был. Я работаю в структуре. В серьёзной. Начальник управления собственной безопасности по нашему региону. Полковник.
У мамы чашка выпала из рук. Хорошо, что пустая, только на пол упала, не разбилась.
– Чего? – переспросила она. – Сережа, ты чего мелешь? Какой полковник? Ты же всю жизнь в спецовке ходишь, на старой машине ездишь...
– Затем и хожу, – усмехнулся папа. – Чтобы никто не догадался. Работа у меня такая – незаметная. Слишком заметная должность, слишком много врагов. Легче, когда все думают, что ты простой мужик.
Я смотрела на отца и не верила. Этот человек в старой майке, с усталыми глазами, который вечно чинит кран на кухне и ругается, что пенсию мало индексируют, – полковник? Начальник управления?
– Пап, – прошептала я. – А почему ты нам не говорил?
– Нельзя, дочка, – вздохнул он. – Инструкция. Да и для вашей же безопасности. Чем меньше знаете, тем целее будете. Но сейчас... сейчас уже можно. Потому что завтра начнётся такое, что скрывать смысла нет.
– Что начнётся? – спросила я.
Папа посмотрел на меня. В глазах у него была сталь.
– Помнишь, что прокурор сказал? Что твой муж завтра потеряет всё?
– Помню.
– Это я пообещал, – сказал папа. – Через него. Он позвонил мне сегодня ночью, как только узнал твою фамилию. Спросил, что делать. Я сказал: отпустить. И дал команду.
Я молчала, переваривая.
– Но это только начало, Катя, – продолжил папа. – Сейчас подъедут мои люди. Ты напишешь заявление. Официальное. На Диму – за клевету и ложный донос. На его мать – за соучастие. И мы начнём работать.
– Пап, а если у них ничего не найдут? – спросила я. – У них же адвокаты, связи...
Папа усмехнулся.
– Дочка, у меня тоже связи. И не чета ихним. Мы его бизнес по косточкам разберём. Каждая налоговая проверка, каждая взятка, каждый недоплаченный рубль. Он думал, что он умный, что он неприкасаемый. А завтра узнает, что есть люди и повыше.
Я смотрела на отца и видела в нём не того доброго папку, который катал меня на плечах. А человека, за которым стояла сила. Настоящая, страшная сила.
– А если он сядет? – спросила я тихо. – Пап, я не знаю... хочу ли я этого.
– Катя, – папа наклонился ко мне. – Он тебя в камеру закрыл. В халате. Без документов, без телефона, без еды. Ты могла там сутки просидеть, а могла и месяц, если бы я не встрял. Ты понимаешь это?
Я кивнула.
– Он тебя унизил. Обокрал. Спал с другой в твоей постели. После этого ты его жалеешь?
– Нет, – сказала я твёрдо. – Не жалею.
– Вот и правильно. Нечего жалеть гада. Пусть отвечает по закону.
В дверь позвонили. Папа встал, вышел в прихожую. Я слышала голоса, потом шаги. В кухню зашли двое мужчин в штатском. Один молодой, второй постарше, с седыми висками. Я узнала его – это он провожал меня из прокуратуры.
– Здравия желаю, Сергей Иванович, – сказал седой папе.
– Здорово, Кузьмич, – кивнул папа. – Проходите, садитесь. Вот моя дочь, Катя. Она напишет заявление.
Седой – Кузьмич – посмотрел на меня внимательно.
– Здравствуйте, Катерина Сергеевна. Ещё раз извините за эту ночь. Досадное недоразумение.
– Недоразумение? – я не сдержалась. – Я в камере просидела, в тапках, с бомжами! И это недоразумение?
Кузьмич вздохнул.
– Понимаю ваши чувства. Но поверьте, виновные понесут наказание. И те, кто вас задержал, тоже. Уже разбираемся.
Я посмотрела на папу. Он кивнул.
– Пиши, дочка. Не бойся. Всё будет по закону.
Мне принесли бумагу, ручку. Я села за стол и начала писать. Всё, как было. Как Дима обвинил меня в краже, как вызвал полицию, как свекровь подтвердила его слова. Я писала и чувствовала, как внутри отпускает. Будто камень с души падает.
Когда закончила, Кузьмич забрал заявление, прочитал внимательно, кивнул.
– Хорошо. Этого достаточно для возбуждения уголовного дела. По статье 306 – заведомо ложный донос. И статья 128.1 – клевета. Плюс проведём проверку по финансовым махинациям вашего мужа. Если найдём подтверждение, что он сам снимал эти деньги и переводил их налево, добавим ещё и мошенничество.
– А свекровь? – спросила я.
– И свекровь тоже, – усмехнулся Кузьмич. – Как соучастницу. Показания с неё уже сняли сегодня утром. Она, кстати, сильно удивилась, когда узнала, кто ваш отец.
Я представила лицо Инги Львовны. И вдруг мне стало смешно. Нервный смех подкатил к горлу.
– Она что, уже знает?
– Знает, – кивнул Кузьмич. – Мы ей сообщили. Для профилактики. Чтобы не вздумала сбежать или уничтожать документы.
Папа довольно хмыкнул.
– Молодцы. Ладно, Кузьмич, работайте. Если что, я на связи.
Мужчины ушли. Мама, которая всё это время сидела молча и слушала, наконец выдохнула.
– Серёжа, – сказала она. – Я, конечно, рада, что ты у меня такой большой начальник. Но почему ты раньше молчал? Я же тебя пилила годами, что зарплата маленькая, что пенсия будет копеечная...
– Мам, – перебила я. – Ну какая разница? Главное, что папа есть.
Папа подошёл, обнял нас обеих.
– Всё, девчата, – сказал он. – Хватит реветь. Катя, март в душ, потом спать. Сегодня важный день завтра. Завтра посмотрим, как этот твой Дима запляшет.
Я встала, пошла в ванную. Горячая вода лилась по лицу, по плечам. Я смывала с себя запах камеры, слёзы, страх. И с каждым мгновением чувствовала, как внутри рождается что-то новое. Не обида, не злость. Спокойная уверенность.
Я Катя Ветрова. Дочь полковника. И завтра я посмотрю в глаза человеку, который хотел меня уничтожить. Только теперь он будет смотреть на меня снизу вверх.
Из кухни доносился запах пирожков. Мама хлопотала у плиты. Папа разговаривал по телефону, тихо, но твёрдо. А я стояла под душем и улыбалась. Впервые за последние сутки.
Три дня я прожила у родителей. Три дня, которые перевернули всё моё представление о жизни.
Первые сутки я просто отсыпалась. Мама постелила мне в своей комнате, на старом диване с пружинами, укрыла бабушкиным одеялом и велела не вставать, пока сама не позову. Я провалилась в сон без сновидений, как в чёрную яму. Проснулась только вечером следующего дня от запаха маминых котлет.
На кухне горел свет. Мама хлопотала у плиты, папа сидел с газетой. Всё как всегда. И в то же время всё было иначе. Я смотрела на отца и видела его по-новому. Не просто папу в трениках, а человека с погонами, которые он никогда не носил при нас.
– Проснулась, соня? – улыбнулась мама. – Садись есть. Заодно расскажешь, что дальше делать думаешь.
Я села за стол. Котлеты, пюре, солёные огурцы – всё, что я любила с детства. Есть не хотелось, но я заставила себя. Надо было восстанавливать силы.
– Что дальше? – переспросила я. – Не знаю, мам. Наверное, подавать на развод.
– Правильно, – кивнул папа, не отрываясь от газеты. – Только сначала пусть сядет.
Я посмотрела на него.
– Пап, а что там с делом? Есть новости?
Папа отложил газету. Глаза у него были усталые, но довольные.
– Есть, – сказал он. – Вчера твоего Диму вызвали на допрос. В качестве подозреваемого. Статья 306 – заведомо ложный донос.
– И что он?
– А что он? – усмехнулся папа. – Нервничал. Поначалу пытался наезжать, мол, адвоката приведу, права знаю. А когда узнал, кто я на самом деле, побелел как мел.
– Ты был там? – удивилась я.
– Нет, мне нельзя, – покачал головой папа. – Но Кузьмич звонил, рассказывал. Говорит, Дима сразу сдулся. Начал бормотать, что это мать всё придумала, а он только поддержал. Что сам он не хотел, что любит тебя и всё такое.
– Любит, – горько усмехнулась я. – А сам с Алиной в моей кровати.
– Про Алину он тоже объяснял, – продолжил папа. – Сказал, что это случайно, что она сама пришла, что он был пьян и вообще это ничего не значит.
– И ты поверил?
– Я – нет. А следователь тем более. Тем более что Алина уже дала показания.
Я чуть не поперхнулась.
– Какие показания?
– А такие, – папа довольно улыбнулся. – Что Дима обещал на ней жениться и переписать на неё бизнес, если она подтвердит, что видела, как ты воруешь деньги. Дура повелась сначала, а когда её саму прижали – сдала его с потрохами. В обмен на освобождение от ответственности за лжесвидетельство.
Я сидела и переваривала. Алина, секретарша, та самая блондинка с длинными ногтями, которую я сама несколько раз поила чаем в нашей кухне, – свидетельница обвинения. Против Димы.
– А она… её не посадят? – спросила я.
– Нет, – ответил папа. – Она пошла на сделку со следствием. Дала показания, признала, что Дима её подговорил. Теперь она проходит как свидетель, а не как соучастница. Умная девочка, вовремя смекнула.
Я молчала. В голове не укладывалось, как быстро всё перевернулось. Ещё неделю назад я боялась этого человека, его матери, их связей. А сейчас они разваливались на глазах, как карточный домик.
– А Инга Львовна? – спросила я.
– А с ней вообще интересно, – папа откинулся на стуле. – Её тоже допросили. Она сначала всё отрицала, кричала, что это ты воровка, что у неё связи в прокуратуре, что всех уволит. А когда узнала про меня – замолчала. Сидела и молчала минут десять. Потом попросила адвоката.
– И что адвокат?
– Адвокат ей объяснил, что статья 306 предусматривает до пяти лет лишения свободы. И что как соучастнице ей светит то же самое. Она, говорят, чуть инфаркт не схватила.
Я представила лицо свекрови. Её холёное лицо, всегда такое надменное, презрительное. Как оно перекосилось от страха. И мне стало… пусто. Не радостно, не злорадно. Просто пусто.
– Пап, – спросила я. – А чего ты хочешь? Чтобы они сели?
Папа посмотрел на меня внимательно.
– А ты?
Я задумалась.
– Не знаю, – честно сказала я. – Дима… он сделал мне больно. Очень больно. Он унизил меня, оболгал, посадил в тюрьму. Но чтобы он сидел в настоящей тюрьме, в камере, как я… я не знаю, хочу ли я этого.
– Катя, – мягко сказала мама. – Ты слишком добрая. Он бы тебя не пожалел.
– Знаю, – кивнула я. – Но я не он. Я не хочу становиться такой, как они. Не хочу радоваться чужому горю, даже если этот человек причинил мне зло.
Папа молчал. Потом встал, подошёл к окну.
– Катя, – сказал он, не оборачиваясь. – Ты моя дочь. И я горжусь тобой. Но пойми: это не месть. Это справедливость. Он нарушил закон. Он оклеветал тебя. Он пытался посадить невиновного человека. За это надо отвечать. Иначе такие, как он, будут делать это снова и снова.
Я знала, что папа прав. Но внутри всё равно было тяжело.
– Ладно, – вздохнула я. – Пусть идёт, как идёт. Что дальше?
– Дальше, – папа повернулся, – завтра суд. Предварительное слушание по делу о мере пресечения. Диму, скорее всего, оставят под подпиской, но бизнес его уже заблокирован. Счета арестованы, сделки приостановлены. Партнёры в панике. Если он и выйдет сухим из воды, то без денег.
– А его мать?
– Ей тоже светит. Пока под подпиской. Но если будут новые обстоятельства – посадят.
Я кивнула.
Вечер прошёл тихо. Мы сидели на кухне, пили чай, смотрели телевизор. Мама рассказывала про соседей, про свои цветы на подоконнике. Папа читал газету. Я сидела и думала о том, что жизнь продолжается. Что есть дом, где меня ждут, где любят. Где пахнет пирожками и спокойствием.
На следующий день папа уехал рано. Сказал, что на работу, но я знала – он поехал в суд. Хотел быть рядом, даже если не сможет войти в зал.
Я осталась с мамой. Мы убирались, готовили обед, болтали о всякой ерунде. Ближе к вечеру позвонил папа.
– Катя, – сказал он. – Тут такое дело. Дима просит встречи с тобой.
Я замерла.
– Зачем?
– Говорит, хочет поговорить. С глазу на глаз. Сказал, что это не просьба, а условие. Если ты не придёшь, он будет давать показания против матери, против всех, но и тебя заодно потянет. Придумает что-нибудь.
– Он угрожает? – спросила я.
– Да. Слабак. Когда прижали – начинает кидаться на всех. Я бы не советовал тебе идти. Но решать тебе.
Я думала недолго.
– Пойду, – сказала я. – Хочу посмотреть ему в глаза. И понять, что он за человек на самом деле.
– Хорошо, – ответил папа. – Я организую. Завтра в десять утра. В СИЗО. Тебя проводят.
Я положила трубку. Мама смотрела вопросительно.
– В СИЗО иду, – сказала я. – Завтра.
– Зачем, доченька? – всплеснула руками мама. – Не надо тебе туда. Пусть сам разбирается.
– Надо, мам. Я должна поставить точку.
Ночью я почти не спала. Ворочалась, думала. Вспоминала нашу жизнь с Димой. Первые свидания, его ухаживания, цветы. Свадьбу, где он смотрел на меня с таким обожанием. Первые годы, когда мы были счастливы. Или мне только казалось? Может, он всегда был таким? Просто я не хотела замечать.
Утром я оделась просто: джинсы, свитер, куртка. Никаких украшений, никакой косметики. Я хотела, чтобы он видел меня настоящую. Без его подарков, без его денег.
За мной заехала машина. Та же чёрная, что везла меня из прокуратуры. Водитель кивнул, открыл дверь. Мы поехали.
СИЗО встретило серыми стенами, колючей проволокой, равнодушными лицами конвоиров. Меня проверили, провели по длинному коридору, усадили в комнату для свиданий. Стеклянная перегородка, два стула, телефонные трубки по бокам.
Я села и стала ждать.
Минут через пять открылась дверь с той стороны. Зашли двое конвоиров, а между ними – Дима. Я его сначала не узнала. Осунувшийся, небритый, в серой робе. Глаза красные, под глазами круги. От его лоска не осталось и следа.
Он сел напротив, взял трубку. Я взяла свою.
– Привет, – сказал он. Голос сиплый, чужой.
– Привет, – ответила я.
Он смотрел на меня. Долго, изучающе.
– Ты хорошо выглядишь, – сказал он. – Отдохнула.
– А ты не очень, – честно ответила я.
Он усмехнулся. Горько так.
– Да уж. Не ожидал, что твой папаша… такой.
– А ты бы спросил, – сказала я. – Хотя бы раз. Интересовался моими родителями. Но ты же считал их быдлом.
– Ладно, – отмахнулся он. – Не начинай. Я не для этого позвал.
– А для чего?
Дима наклонился ближе к стеклу.
– Катя, я хочу предложить сделку. Ты забираешь заявление. Говоришь, что ошиблась, что это была семейная ссора, что ты не хочешь привлекать меня к ответственности. А я… я отдам тебе квартиру. Полностью. Перепишу на тебя. И ещё дам денег. Сколько скажешь.
Я смотрела на него и не верила. Он правда думает, что это сработает?
– Дима, – сказала я спокойно. – Ты меня в тюрьму отправил. В камере я ночь просидела, с бомжами, в халате. Ты спал с другой в моей постели. Ты оболгал меня перед всеми. И после этого ты предлагаешь мне деньги?
– А что ты хочешь? – вскинулся он. – Чтобы я сгнил здесь? Катя, я не выживу в тюрьме! У меня бизнес, у меня планы…
– Надо было думать раньше, – отрезала я.
Дима замолчал. Потом заговорил тише:
– Кать, я знаю, что был неправ. Я дурак. Я поддался матери, она меня накрутила. А Алина… это было один раз, по пьяни, клянусь. Я тебя люблю. Всё ещё люблю. Давай начнём сначала? Я всё исправлю. Уедем куда-нибудь, начнём новую жизнь.
Я смотрела на него и видела жалкого, перепуганного человека. Без капли достоинства, без чести. Он готов на всё, лишь бы спасти свою шкуру.
– Дима, – сказала я. – Ты не любишь меня. Ты любишь себя. И свои деньги. И свой бизнес. А я была просто приложением. Удобная дура, которая варит борщ и не лезет в дела.
– Неправда, – замотал он головой.
– Правда. И знаешь что? Я даже не злюсь уже. Мне просто жаль тебя. Ты мог бы быть хорошим человеком, но ты выбрал быть подлецом.
Я положила трубку. Встала. Пошла к двери.
– Катя! – закричал он в стекло. – Катя, не уходи! Я же пропаду!
Я обернулась. Посмотрела на него в последний раз.
– Прощай, Дима.
И вышла.
На улице было солнечно. Снег блестел на солнце, воздух был чистый и холодный. Я глубоко вздохнула и пошла к машине.
Водитель открыл дверь. Я села, и мы поехали обратно, к родителям, к маминым пирожкам, к папиной газете. К новой жизни, где больше не было места лжи и предательству.
После свидания с Димой я ехала в машине и смотрела в окно. Город проплывал мимо: серые дома, заснеженные деревья, люди с сумками, спешащие по своим делам. Обычная жизнь. А у меня внутри всё кипело и никак не могло успокоиться.
Водитель молчал, только иногда поглядывал в зеркало заднего вида. Я была благодарна ему за это молчание. Говорить не хотелось. Хотелось просто сидеть и смотреть, как мелькают улицы.
Когда подъехали к родительскому дому, я вышла, поблагодарила водителя и медленно пошла к подъезду. Ноги были ватные, голова тяжёлая. Хотелось лечь и забыться.
Мама открыла дверь сразу, будто ждала у порога.
– Ну что, доченька? – спросила она, вглядываясь в моё лицо. – Как прошло?
– Нормально, мам, – ответила я, снимая куртку. – Поговорили. Он предлагал деньги и квартиру в обмен на то, что я заберу заявление.
– А ты? – мама нахмурилась.
– А я отказалась. Сказала, что пусть отвечает по закону.
Мама вздохнула с облегчением.
– Правильно, дочка. Нечего с ними торговаться. Они тебя чуть не сгубили, а теперь откупаются. Пусть сидят.
– Его не посадят, мам, – сказала я устало. – Скорее всего, дадут условно. У него адвокаты, связи. Да и статья не такая тяжёлая.
– А его мать? – спросила мама.
– Про мать не знаю. Посмотрим.
Я прошла на кухню, села за стол. Мама налила чай, поставила тарелку с пирожками.
– Ешь давай, – велела она. – Вон какая бледная. Замучили они тебя совсем.
Я откусила пирожок. С капустой, мамины, любимые. Вкус детства, вкус дома.
– А где папа? – спросила я.
– На работе, – ответила мама. – Звонил, сказал, что будет поздно. У них там что-то важное.
Я кивнула. Папа теперь работал всегда. Я знала, что это связано со мной, с делом Димы. Он хотел довести всё до конца.
Вечером папа вернулся уставший, но довольный. Сел за стол, налил себе чаю, посмотрел на меня.
– Ну что, дочка, видела своего?
– Видела, – ответила я. – Предлагал сделку.
– Знаю, – кивнул папа. – Мне уже доложили. Ты молодец, что отказалась. Он думает, что деньгами всё можно решить.
– А что решится? – спросила я. – Пап, его посадят?
Папа помолчал.
– Скорее всего, условно, – сказал он. – Адвокаты у него хорошие, да и статья позволяет. Но бизнес его мы уже развалили. Счета арестованы, партнёры разбежались. Он останется с носом. И с судимостью.
– А мать?
– А мать, – папа усмехнулся, – мать твоя свекровь сейчас в таком состоянии, что сама не рада, что ввязалась. Её тоже допрашивали, она всё валит на сына, говорит, что он сам всё придумал, а она только поддержала. Но доказательства есть. Если докажут соучастие, могут дать реальный срок. Хотя ей за шестьдесят, навряд ли посадят. Но репутацию она потеряла навсегда.
Я молчала. В голове прокручивались события последних дней. Как быстро всё изменилось. Ещё неделю назад я была женой успешного бизнесмена, жила в красивой квартире, варила борщ и мечтала о детях. А сейчас сижу в родительской хрущёвке, пью чай, а мой муж в СИЗО.
– Пап, – спросила я. – А что мне делать дальше? С квартирой, с вещами? Я не могу туда вернуться.
– И не надо, – твёрдо сказал папа. – Квартиру мы через суд поделим. Она ваша совместно нажитая, ты имеешь право на половину. Если он захочет её сохранить, пусть выкупает твою долю. А не захочет – продадите, поделите деньги.
– А вещи?
– Вещи заберёшь. Я завтра с ребятами поеду, всё вывезу. Он пока в СИЗО, его матери мы доступ не дадим. Она уже пыталась в квартиру проникнуть, но там мои люди стоят. Так что не переживай.
Я посмотрела на отца с благодарностью.
– Спасибо, пап. Ты меня спас.
– Не за что, дочка, – он погладил меня по голове. – Ты моя кровиночка. Я за тебя любому глотку перегрызу.
Мама всхлипнула в углу. Она всегда плакала, когда переживала.
– Ладно, – сказал папа. – Давайте спать. Завтра тяжёлый день.
Я легла на свой диван, укрылась одеялом и долго смотрела в потолок. Сон не шёл. Мысли крутились вокруг Димы, вокруг его матери, вокруг того, что будет дальше.
Где-то глубоко внутри теплилась жалость. Не к нему, нет. К тому, что могло бы быть. К нашей семье, которая развалилась. К мечтам, которые не сбылись. Но я знала: назад дороги нет. Только вперёд.
Утром папа уехал рано. Мама хлопотала на кухне. Я помогала ей, стараясь не думать о плохом. Часов в десять позвонил папа.
– Катя, – сказал он. – Собирайся. Приедут ребята, поедем за вещами. Ты должна быть там, чтобы указать, что твоё, что нет.
– Хорошо, – ответила я. – Еду.
Через полчаса за мной заехала всё та же чёрная машина. В ней сидели двое мужчин, которых я видела у папы в первый раз. Молодые, крепкие, молчаливые.
– Здравствуйте, Катерина Сергеевна, – кивнул один. – Поехали?
– Поехали.
Мы подъехали к моему дому. У подъезда стояла ещё одна машина, в ней сидели люди. Видимо, папины.
Мы поднялись на лифте. Я открыла дверь своим ключом. В прихожей всё так же стояли мои чемоданы, которые я не забрала в тот раз. В квартире было тихо, пахло пылью и чужими духами. Алиниными.
Я прошла в спальню. Постель была не заправлена, на полу валялись какие-то вещи, на тумбочке – пустой бокал из-под вина. Мне стало противно.
– Что брать? – спросил один из мужчин.
Я открыла шкаф и начала показывать. Моя одежда, мои туфли, мои сумки. Всё, что покупала я или что мы покупали вместе. Всё, что мне принадлежало.
– А это? – спросил мужчина, показывая на шубу.
– Это его подарок, – сказала я. – Но думаю, имею право. Пусть будет моим.
Он кивнул и начал упаковывать вещи в мешки.
Я прошла на кухню. Мои кастрюли, мои сковородки, мои тарелки. Всё, что я выбирала с любовью. Всё заберу.
– Катерина Сергеевна, – позвал меня один из мужчин. – Тут документы какие-то. Ваши?
Я подошла. В ящике комода лежали мои паспорт, диплом, свидетельство о браке. И ещё какие-то бумаги. Я взяла их в руки и обомлела.
Это были выписки со счёта Димы. За последние полгода. Я увидела те самые суммы, которые он снимал. Но рядом с ними были пометки. «Алине на подарок», «Алине на шубу», «ресторан с Алиной». И даты. Те самые даты, когда меня обвиняли в краже.
– Вот оно, – прошептала я. – Вот доказательства.
Мужчины переглянулись.
– Это нужно сохранить, – сказал один. – Отдайте нам, мы передадим следователю.
Я отдала бумаги. Сердце колотилось. Он не просто обвинил меня. Он потратил эти деньги на любовницу. И сделал меня воровкой.
Мы собрали вещи быстро. Через час все мешки были в машине. Я в последний раз прошла по квартире. Заглянула в каждую комнату. Здесь я была счастлива. Здесь я плакала. Здесь я верила, что у меня есть семья.
– Прощай, – сказала я тихо. И вышла.
В машине я молчала. Смотрела в окно и думала о том, что всё кончено. Окончательно и бесповоротно.
Дома меня ждала мама с обедом. Папа приехал только вечером. Сел за стол, посмотрел на меня.
– Ну что, дочка, – сказал он. – Завтра суд. Будешь давать показания.
– Буду, – ответила я твёрдо.
– Не боишься?
– Нет, пап. Не боюсь. Пусть все знают правду.
Папа улыбнулся.
– Молодец. Я горжусь тобой.
Утром мы поехали в суд. Я оделась скромно, но опрятно. Чёрная юбка, серая блузка, никакой косметики. Я хотела выглядеть достойно.
В зале суда было много народу. Дима сидел в клетке, осунувшийся, бледный. Инга Львовна – на скамье подсудимых, с адвокатом. Она смотрела на меня с ненавистью, но я не обращала внимания.
Судья – женщина лет пятидесяти, с усталым лицом. Началось заседание.
Сначала допрашивали свидетелей. Следователь, который вёз меня в отдел. Полицейские. Алина. Да, она тоже была здесь. Бледная, с трясущимися руками. Она подтвердила всё, что говорила раньше: что Дима просил её подтвердить ложь, что обещал жениться, что они были вместе в тот вечер, когда меня забрали.
Потом вызвали меня.
– Расскажите, что произошло, – сказала судья.
Я встала и начала говорить. Всё, с самого начала. Как варила борщ, как пришла свекровь, как Дима обвинил меня в краже. Как меня забрали в камеру в халате и тапках. Как я просидела ночь с бомжами. Как меня выпустили только после того, как узнали, кто мой отец.
Когда я дошла до этого места, в зале поднялся шум. Судья постучала молоточком.
– Тишина в зале!
Я продолжала. Рассказала про чемоданы, про Алину в моём халате, про бумаги, которые нашла в комоде.
– Вот, – я показала на выписки. – Он снимал деньги на любовницу. А обвинил меня.
Дима в клетке закрыл лицо руками. Инга Львовна побелела.
– Вопросы к свидетелю есть? – спросила судья.
Адвокат Димы встал.
– Скажите, а почему вы раньше не говорили, кто ваш отец? – спросил он. – Если он такой важный человек?
– Потому что папа просил не говорить, – ответила я. – Из соображений безопасности. Он всегда жил скромно, чтобы не привлекать внимания.
– То есть вы скрывали информацию?
– Я не скрывала. Я просто не афишировала. Мой муж знал, что папа работает, но не знал, кем именно. И никогда не интересовался.
Адвокат хмыкнул, но больше вопросов не задавал.
Суд длился несколько часов. Потом судья удалилась на совещание.
Мы ждали в коридоре. Мама держала меня за руку. Папа стоял рядом, спокойный, как скала.
Через два часа судья вернулась.
– Именем Российской Федерации... – начала она.
Диме дали три года условно с испытательным сроком два года. Инге Львовне – два года условно. Но самое главное было не в этом. Суд постановил взыскать с них компенсацию морального вреда – пятьсот тысяч рублей. И разделить совместно нажитое имущество: квартира подлежала продаже, половина денег – мне.
Дима выслушал приговор и уставился в пол. Инга Львовна зарыдала в голос.
– Не надо мне их денег, – сказала я тихо папе. – Пусть подавятся.
– Надо, Катя, – ответил папа. – Это не деньги, это справедливость.
Мы вышли из здания суда. На улице светило солнце. Я глубоко вздохнула.
– Свобода, – сказала я.
– Да, дочка, – улыбнулся папа. – Теперь всё позади.
Мы сели в машину и поехали домой. К маме, к пирожкам, к новой жизни. Без лжи, без предательства, без Димы.
Вечером мы сидели на кухне втроём. Мама накрыла стол, папа открыл бутылку вина.
– За тебя, Катя, – сказал он. – За то, что выдержала. За то, что не сломалась.
– За нас, – ответила я. – За семью.
Мы чокнулись. За окном темнело, в комнате было тепло и уютно. И я знала: всё будет хорошо. Теперь точно.
Прошло три месяца после суда. Три месяца, которые перевернули мою жизнь.
Я всё ещё жила у родителей. На старом диване с пружинами, под бабушкиным одеялом. Мама ворчала, что пора уже свою квартиру искать, но я знала – она рада, что я рядом. Папа пропадал на работе, но каждый вечер мы сидели на кухне втроём, пили чай и разговаривали.
Квартиру нашу с Димой продали. Половина денег досталась мне. Сумма оказалась приличной – почти три миллиона. Я могла купить себе отдельное жильё, но не торопилась. Всё ещё боялась оставаться одна.
Дима получил условный срок. Три года. Он ходил на отметки в полицию, пытался восстановить бизнес, но партнёры от него отвернулись. Кому нужен бизнесмен с судимостью, да ещё и такой, который собственную жену подставил? Я слышала, он продал машину, переехал в съёмную квартиру, где-то на окраине. Инга Львовна уехала в Турцию. Говорили, продала свою квартиру и купила домик где-то в Анталии. Больше я о них ничего не знала.
Алина, та самая секретарша, тоже исчезла. Говорили, она вышла замуж за какого-то бизнесмена, уехала в Питер. Мне было всё равно. Я не держала на неё зла. Она просто оказалась такой же жертвой обстоятельств, как и я. Только выбрала другую сторону.
Я думала, что история закончена. Что можно жить дальше, забыть, начать сначала. Но однажды вечером, когда мы сидели на кухне, папа отложил газету и посмотрел на меня.
– Катя, – сказал он. – Тут такое дело. Тебе письмо пришло. На мой адрес.
– От кого? – удивилась я.
Папа помялся.
– От Димы.
У меня сердце ёкнуло.
– Зачем он пишет? – спросила мама настороженно. – Чего ему ещё надо?
– Не знаю, – ответил папа. – Но письмо я проверил. Ничего угрожающего там нет. Просто письмо. Катя, решай сама, читать или нет.
Он протянул мне конверт. Обычный белый конверт, без марок, видимо, передали с кем-то. Я взяла его в руки, повертела. Хотелось выбросить, не читая. Но что-то остановило.
– Ладно, – сказала я. – Прочитаю.
Я вскрыла конверт. Внутри был один лист, исписанный мелким, нервным почерком. Я узнала его руку.
«Катя,
Я долго думал, писать или нет. Но решил, что должен. Не ради того, чтобы ты простила. А ради себя. Чтобы хоть как-то облегчить душу.
Я знаю, что поступил подло. Знаю, что нет мне прощения. Я поддался матери, её вечному недовольству, её желанию контролировать всё. Она с детства учила меня, что люди делятся на полезных и бесполезных. Ты, сказала она, бесполезная. Из простой семьи, без связей, без денег. Ты тянешь меня вниз.
Я поверил. Дурак. Сейчас я понимаю, что ты была единственным настоящим человеком в моей жизни. Ты любила меня не за деньги, не за положение. А просто так. За то, что я есть. А я этого не ценил.
Про Алину... Это было глупо. Просто захотелось острых ощущений, самоутверждения. Она льстила мне, говорила, какой я крутой. А я купился. Как мальчишка. Но она никогда не значила того, что значила ты. Она просто использовала меня, я теперь это понимаю.
Я не прошу тебя вернуться. Я знаю, что это невозможно. Я просто хочу сказать спасибо. За те годы, что мы были вместе. За твою заботу, за твой борщ, за твою улыбку по утрам. Я был слепым идиотом.
Если захочешь – можешь не отвечать. Я пойму. Просто знай: я жалею о том, что сделал. И буду жалеть всю жизнь.
Дима».
Я дочитала и положила письмо на стол. Мама смотрела вопросительно, папа молчал.
– Что там? – не выдержала мама.
– Извиняется, – коротко ответила я. – Говорит, что жалеет.
– Ага, – фыркнула мама. – Жалеет он. Поздно спохватился.
– Мам, – остановила я её. – Не надо.
Я смотрела на письмо и думала. Внутри было пусто. Ни злости, ни обиды, ни жалости. Только лёгкая грусть о том, что могло бы быть, но не случилось.
– Что ответишь? – спросил папа.
– Ничего, – сказала я. – Нечего отвечать. Пусть живёт со своей совестью.
Я взяла письмо, вышла на лестничную клетку и разорвала его на мелкие кусочки. Бросила в мусоропровод. И вернулась на кухню.
– Всё, – сказала я. – Точка.
Мама обняла меня. Папа кивнул.
– Молодец, дочка, – сказал он. – Правильно.
Через неделю я нашла работу. Не в кафе, как раньше, а в небольшой фирме, секретарём. Папа помог устроиться – у него были знакомые. Но я быстро втянулась, оказалось, что у меня есть способности к документам и переговорам. Начальница, женщина лет сорока, хвалила меня и говорила, что из меня выйдет толк.
Я сняла небольшую квартиру – однушку в новом районе, с большими окнами и видом на парк. Мама помогала с ремонтом, папа привёз мои вещи. Постепенно квартира наполнялась уютом. Я купила новые шторы, новый диван, поставила на подоконник цветы.
Впервые в жизни у меня было своё жильё. Своё, не Димыно, не родителей. Моё.
По выходным я ездила к маме. Мы пекли пирожки, ходили в магазин, болтали о всякой ерунде. Папа приходил с работы, и мы втроём сидели на кухне, как раньше. Только теперь я приезжала в гости, а не жила.
Однажды, в воскресенье, мы пили чай, и мама вдруг сказала:
– Кать, а ты замуж-то ещё хочешь? Или теперь одна будешь?
Я засмеялась.
– Мам, ну какое замуж? Я только развод получила.
– И что? – не унималась мама. – Тебе всего двадцать семь. Вся жизнь впереди. Не век же одной куковать.
– Мам, отстань от неё, – вступился папа. – Сама разберётся.
– Я и не лезу, – обиделась мама. – Просто интересно.
– Не знаю, мам, – честно ответила я. – Пока не хочу. Надо сначала себя найти, работу, жильё. А мужики... они подождут.
Мама вздохнула, но спорить не стала.
Прошёл ещё месяц. Я втянулась в работу, появились свои деньги, свои планы. Купила машину – небольшую, подержанную, но свою. Начала потихоньку откладывать на отпуск. Мечтала съездить на море, одна, ни от кого не завися.
И вот однажды, когда я сидела в офисе и разбирала бумаги, в дверь постучали.
– Войдите, – сказала я.
Вошёл мужчина. Лет тридцать, высокий, симпатичный, в деловом костюме. Я его раньше не видела.
– Здравствуйте, – сказал он. – Вы Катя?
– Да, – ответила я настороженно. – А вы кто?
– Меня зовут Андрей, – он улыбнулся. – Я ваш новый начальник. Вернее, не ваш, а отдела продаж. Меня перевели из Москвы. Решил познакомиться со всеми сотрудниками.
– А, – я выдохнула. – Очень приятно. Катя.
– Я знаю, – он кивнул. – Мне о вас уже рассказали. Говорят, вы лучший секретарь в этом офисе.
Я смутилась.
– Ну, не знаю. Стараюсь.
– Это похвально, – сказал Андрей. – Слушайте, Кать, а может, пообедаем вместе сегодня? Я тут никого не знаю, а вы, наверное, все места знаете. Посоветуете, где нормально кормят?
Я замялась. С одной стороны, не хотелось никаких новых знакомств. С другой – он просто просит совета. Ничего такого.
– Хорошо, – сказала я. – В час я освобожусь.
– Отлично, – улыбнулся он. – Тогда до встречи.
И вышел.
Я смотрела на закрытую дверь и думала: а почему бы и нет? Жизнь-то продолжается.
В час мы встретились в холле. Андрей оказался приятным собеседником – рассказывал о Москве, о работе, шутил. Мы пошли в кафе неподалёку, я заказала салат, он – бизнес-ланч.
– А вы давно здесь работаете? – спросил он.
– Три месяца, – ответила я. – После развода устроилась.
– Извините, не знал, – сказал он. – Неприятно, наверное.
– Бывает, – пожала я плечами. – Жизнь продолжается.
– Это точно, – кивнул он.
Мы проболтали весь обед. Оказалось, у нас много общего – любим одну музыку, одни фильмы, даже книги похожие читаем. Когда вернулись в офис, он проводил меня до двери.
– Спасибо за компанию, – сказал Андрей. – Может, ещё как-нибудь повторим?
– Может быть, – улыбнулась я.
Вечером, когда я ехала домой, думала о нём. О том, как легко и просто с ним было. Без напряжения, без подтекстов. Просто два человека поговорили.
– Мам, – сказала я, когда позвонила родителям вечером. – У нас новый начальник отдела продаж появился. Ходили с ним обедать.
– Ого, – оживилась мама. – И какой он?
– Нормальный. Из Москвы перевели.
– Молодой? – допытывалась мама.
– Мам, – засмеялась я. – Не начинай.
– Ладно, ладно, – сдалась она. – Но если что – расскажешь.
Я положила трубку и улыбнулась. Мама есть мама.
Прошло ещё две недели. Мы с Андреем виделись почти каждый день – то в офисе, то на обеде, то он заходил просто поболтать. Однажды он пригласил меня в кино.
– Как друг, – уточнил он. – Без обязательств.
Я согласилась.
Фильм был хороший, после мы пошли в кафе. Сидели, пили кофе, разговаривали.
– Кать, – вдруг сказал Андрей. – Я понимаю, что, наверное, рано. Но мне с тобой очень хорошо. И я хотел бы, чтобы мы встречались. Не просто как коллеги, а по-настоящему.
Я смотрела на него и думала. Он был такой... спокойный. Надёжный. Не лез в душу, не давил, не пытался казаться кем-то другим.
– Андрей, – сказала я. – Ты знаешь мою историю. Я недавно развелась, у меня был тяжёлый развод. Я боюсь снова ошибиться.
– Я не буду торопить, – ответил он. – Давай просто попробуем. Если тебе будет некомфортно – скажешь, и я отступлю. Обещаю.
Я посмотрела в его глаза. В них не было лжи. Только тепло и искренность.
– Хорошо, – сказала я. – Давай попробуем.
Он улыбнулся и взял меня за руку.
В тот вечер я вернулась домой поздно. Долго сидела на кухне, пила чай и думала. О том, что жизнь не кончается после развода. Что можно снова доверять, снова любить, снова надеяться. Что главное – не закрываться, не бояться.
На следующий день позвонила мама.
– Ну что, дочка, – спросила она. – Как там твой Андрей?
– Мам, откуда ты знаешь? – удивилась я.
– Мне сорока на хвосте принесла, – засмеялась она. – Рассказывай давай.
Я рассказала. Про кино, про кафе, про его слова. Мама слушала и молчала.
– И что ты думаешь? – спросила я.
– Дочка, – сказала мама. – Я одно знаю: счастье любит тишину. Не спеши, смотри. Но и не закрывайся. Ты заслуживаешь быть счастливой.
– Спасибо, мам, – ответила я.
Вечером я сидела на своей кухне, смотрела в окно на огни города и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё полгода назад я была замужем за человеком, который предал меня. А сейчас сижу в своей квартире, пью чай и думаю о новом знакомом.
В дверь позвонили. Я удивилась – никого не ждала. Подошла к двери, посмотрела в глазок. На площадке стоял Андрей. С бутылкой вина и пиццей в руках.
– Ты как меня нашёл? – спросила я, открывая дверь.
– Ты же сама говорила, в каком районе живёшь, – улыбнулся он. – А дом вычислить было несложно. Ты единственная Катя в этой фирме, адрес есть в отделе кадров. Надеюсь, не прогонишь?
Я засмеялась.
– Заходи, раз пришёл.
Мы сидели на кухне, ели пиццу, пили вино и разговаривали до полуночи. Обо всём на свете. О детстве, о мечтах, о страхах. Он рассказал, что тоже был женат, но развёлся два года назад – жена ушла к другому. Детей не было.
– Значит, мы оба с опытом, – подытожила я.
– Значит, мы оба знаем, чего хотим, – ответил он.
Когда он ушёл, я долго не могла уснуть. Смотрела в потолок и улыбалась. Впервые за долгое время мне было спокойно. И легко.
Утром позвонил папа.
– Катя, – сказал он. – Тут такое дело. Дима вчера пытался к тебе пробиться. Звонил мне, просил передать, что хочет встретиться. Говорит, очень нужно.
У меня внутри всё похолодело.
– Зачем? – спросила я.
– Не знаю. Но я ему сказал, чтобы отстал. Что ты не хочешь его видеть.
– Спасибо, пап.
– Если что – звони. Я всегда рядом.
Я положила трубку. Дима. Опять. Чего ему надо? Зачем он появился именно сейчас, когда я начала приходить в себя?
Весь день я ходила сама не своя. Андрей заметил, спросил, что случилось. Я не стала врать, рассказала.
– Он может прийти к тебе домой, – сказал Андрей. – Ты одна, всякое бывает. Давай я буду приезжать вечерами? Или ты ко мне переезжай на время.
– Андрей, мы с тобой встречаемся две недели, – улыбнулась я. – Рано ещё переезжать.
– Тогда я буду приезжать, – твёрдо сказал он. – Каждый вечер. И оставаться, пока он не отстанет.
Я посмотрела на него и вдруг поняла, что он прав. Что не надо быть героиней-одиночкой. Что можно принять помощь.
– Хорошо, – сказала я. – Спасибо.
В тот вечер Андрей приехал с вещами. Зубная щётка, смена белья, ноутбук. Расположился на диване в гостиной и сказал:
– Командуй, хозяйка. Я в твоём распоряжении.
Мне стало смешно и тепло одновременно.
Дима не появился ни в тот вечер, ни на следующий, ни через неделю. Может, папа его припугнул, может, сам одумался. Я не знала. Но Андрей продолжал приезжать каждый вечер. А потом как-то само собой получилось, что его зубная щётка перекочевала в ванную, а бритва – на полку.
Мы не говорили о совместном будущем, не строили планов. Просто жили. Вместе. И это было так естественно, будто так и должно быть.
Однажды, в воскресенье, мы поехали к моим родителям. Мама накрыла стол, папа достал свои запасы. Андрей помогал маме на кухне, чистил картошку, мыл посуду. Папа смотрел на него и одобрительно кивал.
– Нормальный мужик, – сказал он мне на ухо. – Держись за него.
– Пап, – засмеялась я. – Мы только начали.
– Ничего, – отмахнулся он. – Я сразу вижу.
Вечером, когда мы ехали домой, Андрей взял меня за руку.
– Кать, – сказал он. – Я понимаю, рано ещё, но... я тебя люблю. И хочу, чтобы мы были вместе. По-настоящему. Навсегда.
Я смотрела в окно на огни города и думала. О том, что жизнь – удивительная штука. Что после самой чёрной полосы обязательно наступает белая. Что нельзя закрываться от счастья, даже если однажды оно обмануло.
– Я тоже тебя люблю, – сказала я. – И тоже хочу быть вместе.
Он улыбнулся и поцеловал меня. А я закрыла глаза и подумала: вот оно. Начало новой истории. Без лжи, без предательства, без страха.
Просто любовь. Простая, человеческая, настоящая.
Та, о которой я мечтала. Та, которую заслужила.
Мы въехали во двор, поднялись в квартиру. За окнами мерцал город, а на кухне горел свет. Я включила чайник, достала печенье. Андрей сел за стол и смотрел на меня.
– О чём думаешь? – спросил он.
– О том, – ответила я, – что всё в этой жизни не зря. И плохое, и хорошее. Всё ведёт к чему-то. К этому моменту. К нам.
– Красиво сказала, – улыбнулся он.
– Я вообще поэтичная, – засмеялась я. – Между прочим, стихи пишу. В юности.
– Почитаешь как-нибудь?
– Почитаю. Обязательно.
Мы пили чай и болтали до глубокой ночи. А потом за окнами начался рассвет. Новый день. Новая жизнь. Без Димы, без обид, без страха.
Я знала, что впереди ещё много всего. Радости и грусти, побед и поражений. Но теперь у меня была опора. Не папа, не мама. А человек, который выбрал меня. Просто так. Ни за что.
И это было самое главное.
Я посмотрела на спящего Андрея, улыбнулась и закрыла глаза. Сладко, спокойно, впервые за долгое время.
Всё будет хорошо. Теперь точно.