Вера прислонилась к ней спиной. Голос матери, Нины Петровны, еще звенел в ушах.
В комнате было темно. Вера не стала зажигать свет. Она прошла в комнату, села на краешек дивана и уставилась в темный прямоугольник телевизора, где отражался дрожащий свет уличного фонаря.
Слова матери повисли в воздухе: «Ваня делает тебе предложение, а ты еще раздумываешь? Тебе почти сорок! Думаешь, женихи толпами будут за тобой бегать?»
Вере не было почти сорок. Ей было тридцать три. Но для Нины Петровны эта разница уже не имела значения.
Тридцать три — это приговор, возраст, когда поезд ушел, а рельсы разобрали. Ваня, Иван Сергеев, был хорошим человеком.
Инженер на заводе, не пьющий, с квартирой, пусть и в ипотеку, и с правильными, чуть скучноватыми глазами.
Они встречались уже восемь месяцев. Познакомились через общих знакомых на дне рождения, и Ваня проявил настойчивость, достойную лучшего применения.
Он звонил, приглашал в кино на фильмы, которые Вера уже видела, дарил тюльпаны на 8 Марта и пену для ванны просто так.
Предложение Ваня сделал в прошлую субботу. Повел в ресторан, где играл скрипач, и, краснея и заикаясь, протянул коробочку с тоненьким колечком.
Вера тогда улыбнулась, кивнула, позволила надеть кольцо на палец, но внутри вместо радости образовалась холодная, звенящая пустота.
Она попросила время подумать. Ваня, кажется, даже обрадовался — так и надо, по-серьезному, с подходом.
И вот теперь мамин звонок. Вера вздохнула и достала телефон. На экране высветилось сообщение от Вани: «Спокойной ночи, моя хорошая. Завтра позвоню».
Ровно в 23:00, как по расписанию. Она набрала в ответ короткое: «И тебе» и отложила телефон в сторону.
Женщина вспомнила свою юность. В двадцать лет ей казалось, что сорок — это глубокая старость, конец жизни.
Ее подруги тогда лихорадочно выходили замуж, рожали детей, разводились и снова выходили замуж, пока она училась в университете, а потом строила карьеру.
Вера была хорошим экономистом, ее ценили в крупной торговой компании. У нее была своя квартира-студия, которую купила в ипотеку и которую теперь с гордостью называла «моя берлога», небольшая, но уютная.
У нее были подруги, с которыми они раз в месяц выбирались в кафе. У нее были книги, которые женщина любила перечитывать, и музыка, под которую можно было танцевать босиком по линолеуму.
Была в ее жизни и любовь. Настоящая, та самая, с бабочками в животе и бессонными ночами.
Антон - художник, который носил длинный шарф, пах скипидаром и говорил такие слова, от которых хотелось жить вечно.
Они прожили вместе четыре года, и это были четыре года американских горок. То взлеты до эйфории, то падения в бездну отчаяния из-за его вечных творческих кризисов, пьянок с друзьями-неудачниками и отсутствия денег.
Вера тащила их быт на себе, покупала ему краски, забирала из полиции, прощала измены.
А потом он уехал в Москву, сказав, что она «якорь», который тянет его на дно, мешает взлететь: «Ты слишком правильная, Вера. Слишком скучная. Ты хочешь стабильности, а я хочу жить».
Он уехал, и через полгода женщина узнала, что он женился на дочке владельца галереи.
После Антона были другие мужчины. Короткие романы, попытки построить что-то серьезное, но всякий раз Вера ловила себя на мысли, что сравнивает.
Этот слишком громко смеется, тот слишком много ест, третий слишком быстро переходит к делу, не дав разгореться чувству.
Она искала идеал, не понимая, что идеала не существует, а время шло. Подруги, успевшие побывать замужем и развестись, смотрели на неё с сочувствием.
Мать пилила. И вот появился Ваня - идеальный антипод Антона, спокойный, предсказуемый, как швейцарские часы. С ним не будет бабочек, но будет уверенность в завтрашнем дне.
Вера встала, подошла к окну. За стеклом, в свете фонаря, кружились первые редкие снежинки. Они падали на грязный асфальт и тут же таяли, оставляя мокрые темные пятна.
— А чего хочу я? — спросила Вера у своего отражения.
Она вспомнила, как вчера вечером, листая ленту в соцсетях, наткнулась на фотографию бывшей однокурсницы, Кати, которая всегда мечтала только о замужестве и детях, стояла на фоне Эйфелевой башни, обнимая седого усатого мужчину.
Подпись: «Сбылась мечта идиотки. Спасибо, судьба, что в 45 лет подарила нам друг друга!»
Катя сияла. Она была счастлива по-настоящему, той запоздалой, но от того не менее острой радостью.
Вера закрыла глаза и постаралась представить свою жизнь с Ваней. Вот они поженились.
Скромная свадьба в кафе, потому что Ваня считает, что выбрасывать деньги на ветер глупо.
Вот они живут в его квартире, потому что его ипотека больше, а её студию можно сдавать.
Каждое утро: будильник, завтрак (яйца всмятку, потому что Ваня не любит яичницу), он уходит на завод, она — в офис.
Вечером ужин, телевизор, обсуждение планов на отпуск (пансионат в Подмосковье, потому что за границу дорого).
Секс по выходным, по расписанию, аккуратный и тихий, чтобы не разбудить соседей.
Потом дети. Один, максимум два. Ваня будет хорошим отцом, строгим, но справедливым.
Они будут ездить на дачу к маме, копать грядки и слушать ее вечные упреки, что Вера поздно родила, что здоровье уже не то, что надо было раньше.
Картинка была настолько реалистичной, настолько правильной и выверенной, что Вере стало физически душно.
Это была не её жизнь, которую за неё уже кто-то спланировал и разложил по полочкам.
А что, если не Ваня? Что, если остаться одной? В тридцать три, без мужа, без детей.
Старая дева... Фраза-то какая мерзкая, пахнет нафталином и одиночеством. Но ведь одиночество — это не всегда плохо.
Но мама… Мама не переживет. Для Нины Петровны смысл жизни заключался в том, чтобы «пристроить» дочь.
Она сама вышла замуж рано, родила Веру в двадцать, быстро развелась и всю жизнь тянула лямку одна, работая на двух работах.
И теперь в Ване женщина видела не просто зятя, а гарант спокойной старости и доказательство того, что она, Нина Петровна, вырастила дочь правильно, что та «как все».
Отказ от Вани будет личным поражением матери. Вера вздрогнула от звонка мобильного, это была подруга Ленка.
— Вер, ты спишь? — раздался в трубке бодрый, чуть хрипловатый голос.
— Нет, Лен. Сижу, думаю.
— Думаешь? А чего тут думать? Соглашайся давай. Мужик нормальный, не пьет, не бьет, с квартирой. Мечта, а не жених. Моему бы хоть каплю его ответственности, — Ленка была замужем за гениальным сантехником, который мог неделями не выходить из запоя, но в трезвом виде имел золотые руки.
— Мама сегодня звонила, — вместо ответа сказала Вера. — Так орала, что в ушах до сих пор звенит. Толпами, говорит, женихи не стоят.
— Ну, мать твоя дело говорит, — вздохнула Ленка. — Ты, конечно, женщина видная, но годы, сама знаешь, не щадят никого. А Ваня — это стабильность.
— Лен, а ты своего любишь?
— Кого? Санька-то? — Ленка хмыкнула. — Люблю, наверное. Привычка уже. Да и кого мне любить? Десять лет вместе. Это как рука или нога. Не любишь, а просто часть тебя. Отрежешь — больно будет.
Вот именно, что привычка, часть тела, а Вере хотелось души. Хотелось, чтобы сердце билось чаще, чтобы внутри что-то переворачивалось, когда этот человек входит в комнату.
Хотелось не просто стабильности, а счастья, за которое потом, возможно, придется платить слезами.
— Ладно, Лен, — сказала Вера. — Спокойной ночи. Саньку привет.
— И тебе не хворать. Смотри, не тяни резину. А то Ваня-то передумает еще.
Вера положила трубку и посмотрела на кольцо. Тоненькое, золотое, с одним маленьким бриллиантиком.
Она вспомнила утро понедельника. В офисе, за кофе, коллега, молодой парень лет двадцати пяти, весельчак и балагур, спросил: «Вера Андреевна, а чего вы грустная такая? Выходные не удались?»
Она ответила что-то невнятное, а он, подмигнув, сказал: «А вы не грустите. весна же скоро! Хотя какая весна, зима только началась. Но вы главное верьте, что всё будет хорошо. Я вот верю, что встречу девушку своей мечты, и мы уедем на Байкал, смотреть на лёд».
Он сказал это так легко, так радостно, что Вера на мгновение позавидовала его молодости и вере в чудо. Она тоже когда-то верила, а потом научилась быть удобной и правильной.
Снег за окном усилился. Теперь он падал густыми хлопьями, укрывая землю белым, чистым покрывалом.
Он скрывал грязь, лужи, серость спального района. Он делал мир хоть на немного, но красивее.
Вера вдруг отчетливо поняла: она не хочет замуж за Ваню. Она не хочет жить по расписанию, не хочет бояться осуждения матери, не хочет быть «как все».
Она хочет, чтобы в её жизни было место для чуда, для спонтанной поездки, для глупого поступка, для человека, с которым можно молчать и говорить одновременно.
Пусть даже этого человека нет сейчас и не будет никогда, но ложь во спасение, ложь себе — это хуже одиночества.
Она сняла кольцо с пальца. Оно легко соскользнуло, оставив чуть заметную впадинку на коже.
Вера положила его на подоконник. Она напишет Ване завтра и честно скажет, что не готова, что он замечательный, но не для неё и что ценит его предложение, но ответить на него взаимностью не может.
Мысль о маме пронзила её холодом. Завтра будет новый скандал. Мама приедет, будет кричать, плакать, хвататься за сердце, упрекать в эгоизме: «На старости лет мать бы пожалела! В гроб меня вгонишь!»
Вера отошла от окна и включила торшер. Комната наполнилась теплым желтым светом.
На полке, среди книг, стояла фотография — она, совсем молодая, с длинными распущенными волосами, смеется, глядя куда-то вверх.
Тогда она ещё не знала, что жизнь сложна, что время летит, что выбор делать трудно.
Вера взяла телефон, открыла диалог с Ваней. Она долго смотрела на его аватарку — фото с рыбалки, где он в ушанке держит небольшую щуку. Потом твердой рукой набрала сообщение: «Ваня, нам нужно серьёзно поговорить. Мне очень жаль, но я не могу принять твоё предложение. Ты замечательный человек, но я не та, кто тебе нужен. Прости меня. Я позвоню тебе завтра».
Вера отправила и выключила звук. Телефон, словно в агонии, пару раз завибрировал, но женщина не посмотрела на него.
Она подошла к окну, открыла форточку и вдохнула холодный воздух. Снежинки залетали в комнату и таяли на её лице, смешиваясь с неожиданно навернувшимися слезами.
Всю ночь Вера не сомкнула глаз. Утром к ней приехал Иван. Он был очень зол и расстроен.
— Тогда кольцо верни! — бросил возмущенно мужчина.
— Вот! — Вера, которая уже держала в руках коробочку с кольцом, протянула ее Ивану.
Он открыл крышку и внимательно осмотрел кольцо со всех сторон, будто бы не доверял Вере.
— Верну назад, — проронил Иван, будто бы хотел этими словами задеть женщину. — Да уж, не думал я, что ты такая жаба.
— Я? — оторопела Вера.
Она впервые за восемь месяцев услышала от мужчины обидное слово в свой адрес.
— А кто же? — фыркнул Иван.
Вера несколько раз моргнула глазами, а затем, указав мужчине на дверь, громко произнесла:
— Катись ты к черту!
Иван злобно рассмеялся и ушел, сжимая в руках бархатную коробочку с кольцом.
Нина Петровна не приехала, а позвонила, узнав от несостоявшегося зятя о том, что тот получил от ворот поворот.
— Что ты натворила? Такого парня потеряла... дура... беги и вымаливай прощения!
— Не буду, — фыркнула в ответ Вера. — Прекрати командовать моей жизнью! Достала! — добавила она и бросила трубку.
В этот момент женщина осознала, что больше не позволит матери командовать ее жизнью.
Чтобы та не докучала ее обвинениями, Вера внесла номер Нины Петровны в черный список.
Около полугода они не общались, а потом дочь сама позвонила матери и пригласила ее на свадьбу.
— Замуж? За кого? За Ваню? — засыпала вопросами Нина Петровна, напрочь позабыв о том, что шесть месяцев находилась у нее в черном списке.
— Увидишь, — коротко ответила Вера и назвала ей дату и адрес свадебного торжества.
Нина Петровна вздохнула, но не стала возмущаться, ругаться или обвинять дочь. Она решила, что проще смириться, чем бороться.