Елена втащила в прихожую тяжёлые пакеты с продуктами. Руки гудели, спина ныла, а в голове пульсировала одна мысль: «Сейчас бы в душ и лечь». Но в гостиной гремел телевизор, и она знала, что там, на диване, лежит Виктор.
Она прошла на кухню, поставила пакеты на стол и замерла. Раковина завалена грязной посудой — утренние чашки, тарелки из-под обеда, кастрюля, в которой явно что-то пригорело.
— Витя! — позвала она, пытаясь сдерживаться.
— А? — донеслось из гостиной.
— Ты почему посуду не убрал?
Виктор лениво поднялся, подошёл к двери кухни, опёрся плечом о косяк.
— Ты же поздно пришла, — сказал он с таким видом, будто это всё объясняло. — Я подумал, тебе привычнее.
Елена почувствовала, как внутри закипает. Та привычка, о которой он говорил, была не выбором, а необходимостью. Она работала на двух работах, тащила дом, готовила, убирала, ещё и его матери таблетки покупала и раскладывала по дням недели. А он лежал на диване.
— Витя, мне вообще всё привычно, — сказала она, медленно выговаривая слова. — И вкалывать на двух работах привычно. И готовить привычно. И таблетки твоей маме сортировать привычно. Только приходить домой как на каторгу — это мне непривычно.
Виктор нахмурился.
— Ой, ты сама выбрала быть начальницей, — буркнул он и отвернулся.
— А ты что выбрал? — Елена повысила голос. — Валяться? Быть диванным украшением? Ты у нас максимум пульт от телевизора тянешь.
Виктор молча вернулся в гостиную и прибавил звук. Так, будто специально, чтобы не слышать её.
Елена стояла посреди кухни, смотрела на эту гору посуды и думала: «Как я до такого докатилась?»
Она вышла в гостиную, выключила телевитор. Виктор дёрнулся.
— Ты чего?
— Ты хоть ел сегодня?
— Ага. Мама супчик приносила. Сказала, что ты опять задержишься, как всегда.
— А мама в курсе, что я не домработница?
Виктор пожал плечами:
— Ты раньше другой была.
— Ага, — усмехнулась Елена. — Потому что раньше я думала, что мы вместе. А теперь я понимаю, что я тут одна. Вы с мамой — союз, а я — обслуга.
На следующий день, как по расписанию, пришла свекровь. С пирожками, конечно. Елена только вернулась с работы и мечтала о тишине, но в прихожей уже стояла Нина Петровна с кульком в руках.
— Леночка, а почему не позвонила? — спросила она с порога. — Мы с Витей волновались.
— Нина Петровна, я на работе, как всегда. Пять дней в неделю.
— Ты вечно на своей работе, — свекровь прошла на кухню, поставила пирожки на стол. — Может, пора о женском счастье подумать?
Елена посмотрела на неё. Хотелось спросить: «А что для вас женское счастье? Стирка и пирожки?» Но она сдержалась.
— Детей бы завели, пока не поздно, — продолжала свекровь.
— Мне тридцать семь, ему почти сорок. Какие дети?
— Я Витю почти в сорок родила, — гордо заявила Нина Петровна.
— И теперь ваш Витя сидит у меня дома, пивко попивает и жалуется, как я его унижаю. Отличное достижение.
Свекровь поджала губы, но промолчала.
Вечером был «стандарт». Виктор обиженно сопел и говорил, что мама расстроена, что Елена на неё наорала.
— Ты нервная, — заключил он. — Может, к врачу сходишь? Гормоны проверишь?
Вот тут Елену и сорвало.
— Витя, ты понимаешь, что я всё тяну одна? — закричала она. — Ты не работаешь, не платишь, не поддерживаешь, даже не разговариваешь со мной! Зато советы раздаёшь!
— Но я же тебя люблю, — сказал он, глядя куда-то в сторону.
— Нет. Ты просто привык, что я тебе удобна. Я всё делаю, а ты просто живёшь. Всё.
Она выдохнула и вдруг успокоилась.
— Знаешь что? Твоя мама права. Пора подумать о женском счастье. Я уезжаю на три дня. На озеро. Одна. Без звонков, без пирожков, без вас.
Виктор открыл рот, но она уже ушла в спальню собирать вещи.
Три дня на озере стали откровением. Тишина, только ветер и вода. Никакого телевизора, никаких разбросанных носков, никаких упрёков. Она пила вино, смотрела на закат и впервые за долгие годы слышала себя. Не маму, не свекровь, не мужа, а себя.
На третий день включила телефон. Сообщение от соседки: «Лена, что у вас там произошло? Витя с мамой что-то выносили, я видела».
Она быстро собралась и поехала домой.
В прихожей стояли коробки и чемоданы. Её вещи.
— Ты с ума сошёл? — закричала она, влетая в гостиную. — Кто дал ей право?
Из кухни вышла свекровь, вытирая руки о полотенце.
— Мы подумали, ты нас бросила, — сказала она спокойно. — Решили, что так будет лучше.
— Лучше для кого? — Елена перевела взгляд на Виктора, который сидел на диване с таким видом, будто его это не касается. — Это мой дом. Вы ничего не решаете.
— Бляха-муха, — прошептала свекровь. — Женщина ли ты вообще? Грязно, еды нет, муж брошен.
— Убирайтесь, — сказала Елена тихо, но так, что они оба вздрогнули. — Сейчас же. Чемоданы вон. Витя, если ты сейчас же её не выгонишь, то иди с ней. И пирожки свои заберите.
Виктор встал, посмотрел на мать, потом на жену. Что-то в его лице дрогнуло, но он молча взял куртку и вышел за матерью.
Елена закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и долго стояла так, слушая тишину.
Прошла неделя. Она жила одна. Впервые в жизни. Никакого телевизора, никаких разбросанных носков, никаких упрёков. Только она, её мысли, её время.
А потом пришло сообщение от Виктора. Короткое, как удар: «Прости. Это просто мама. Может, всё ещё можно спасти?»
Елена посмотрела на экран и усмехнулась. Набрала ответ: «Ага. Можно». И через два дня подала на развод.
Она сидела на кухне, пила чай и смотрела в окно. За окном шёл снег, крупными хлопьями укрывая город. На душе было удивительно спокойно. Она вспомнила эти три дня на озере, тишину, ветер, вино. И поняла, что спасла себя не тогда, а сейчас. Когда сказала «нет». Когда перестала быть удобной. Когда выбрала себя.
Телефон звякнул. Соседка: «Лен, как ты?»
Она набрала ответ: «Отлично. Впервые за много лет — отлично».
Потому что теперь она знала: в своей жизни и в своей квартире главная только она. И это не эгоизм. Это взрослость. Это право, которое она заработала годами терпения и труда. И отдавать его больше никому не собиралась.