В последнее время Анна всё чаще ловила себя на мысли, что разговор с матерью может привести к ссоре.
Людмила Васильевна звонила дочери каждый день, и каждый третий звонок так или иначе сводился к Ольге — жене старшего брата Анны, Дмитрия.
— Анечка, ты посмотри, как Оля шторы повесила! — мать скинула в мессенджер фотографию гостиной в квартире брата. — Складка к складке, ровно, как струна. А у тебя? Ты же в прошлом году какие-то тряпки купила, которые просто на карниз накинула. Стыдно же.
— Мам, это называется "лодочка", это дизайнерское решение, — устало отвечала девушка, глядя на свои вполне аккуратные, но не такие красивые, как у Ольги, шторы.
— Дизайнерское, — передразнивала Людмила Васильевна. — У тебя вечно всё дизайнерское, а у людей — чистота и порядок.
История со шторами была лишь цветочками. Ягодки начались, когда сноха увлеклась выпечкой. Мать пришла в гости к Анне с пакетом муки и баночкой малинового варенья.
— На, испеки маффины. Ольга дала рецепт, очень простой. Говорит, Дима уплетает за обе щеки. А твой Сергей всё чипсы жуёт? Вот и кормила бы мужа нормальной едой.
— Мам, я готовить умею, но Сергей правда любит чипсы. Это его дело, — дочь отодвинула пакет с мукой. — И я не очень люблю возиться с тестом.
— Не любит она! — Людмила Васильевна всплеснула руками. — Дело не в любви, дело в обязанности. Ольга вон, и работает, и за детьми смотрит, и Диме пироги печёт. А ты?
— А у меня нет детей, мама. И Дима — её муж. А Сергей — мой. И его всё устраивает.
— Устраивает, потому что молодой и глупый. А ты должна стараться.
Эти разговоры длились уже полгода, с тех пор как сноха официально вошла в семью. Анна не имела ничего против неё.
Ольга была милой, приветливой женщиной, с которой у них сложились ровные, спокойные отношения.
Видеться они виделись редко, раз в месяц на семейных обедах, и этих встреч девушке хватало за глаза.
Проблема была в том, что её собственная мать, Людмила Васильевна, сделала из снохи эталон. Эталон жены, хозяйки, женщины.
Следующим этапом стала одежда. Как-то вечером пожилая женщина приехала к дочери с огромным, туго набитым пакетом, которые выдают в пунктах выдачи маркетплейсов.
— Вот, доченька, это тебе подарок. Ольга разбирала шкаф, выбрасывать рука не поднялась, хорошие же вещи. Я подумала, тебе пригодятся.
Анна заглянула в пакет. Сверху лежала серая вязаная кофта с перламутровыми пуговицами, которую она видела на родственнице прошлой зимой. Под ней угадывались джинсы и еще какие-то тряпки.
— Мам, зачем? — девушка отшатнулась, будто в пакете лежало что-то опасное. — У меня своя одежда есть. Зачем мне её старые вещи?
— Какие старые? — возмутилась Людмила Васильевна. — Она её два раза надела. Смотри, качество хорошее, немаркое. На работу ходить — самое то. А то ты ходишь в своих балахонах, людей пугать.
— Это не балахоны, это оверсайз. Мам, я не возьму.
— Анечка, не выдумывай, — мать бесцеремонно вытряхнула содержимое пакета на диван. — Вот смотри, джинсы прямые, классика. Не то что твои дудочки. И кофта красивая, скромная. Ольга в ней на Новый год была — загляденье. А это платье, видишь? Трикотаж, фигура любая в нём стройнее кажется. Примерь!
Дочь стояла посреди комнаты и смотрела на разложенные на диване вещи. Ей было двадцать шесть лет, она была замужем, работала графическим дизайнером и неплохо зарабатывала.
Она сама выбирала себе одежду, руководствуясь своими предпочтениями в цветах и фасонах.
И сейчас ей предлагали надеть платье, которое носила жена её брата и не потому, что ей было нечего надеть, а потому, что мать считала стиль Ольги правильным, а её — неправильным.
— Я не буду это примерять. И носить не буду, — твёрдо произнесла Анна. — Забери, пожалуйста, обратно.
Людмила Васильевна посмотрела на дочь с прищуром.
— Гордыня в тебе говорит, неблагодарность. Человек от чистого сердца отдал, а она нос воротит. Ольга, между прочим, не чужой нам человек. Могла бы и порадовать меня, надеть что-то из этого в субботу, когда к нам в гости пойдёшь.
— Я не надену чужую старую одежду, чтобы тебя порадовать, — голос девушки дрогнул, но она взяла себя в руки. — Мама, я хочу, чтобы ты меня услышала. Я не Ольга. Я никогда не буду Ольгой. Я не хочу печь её маффины, вешать шторы, как у неё, и носить её кофты. Я — это я. И если тебе во мне что-то не нравится, давай поговорим об этом, но без оглядки на жену брата.
— Что ты выдумываешь? — пенсионерка нахмурилась. — Я же для тебя стараюсь, добра хочу. Олька — молодец, у неё всё ладится. Учись, пока есть у кого.
— Я не хочу учиться у неё быть женой и хозяйкой. Я хочу жить по своему усмотрению.
Диалог зашёл в тупик. Людмила Васильевна обиженно поджала губы, собрала вещи обратно в пакет и уехала, громко хлопнув дверью.
Анна осталась стоять в прихожей, чувствуя одновременно и вину за испорченный вечер, и глухое раздражение.
Вечером пришёл с работы Сергей. Жена рассказала ему все о случившемся. Супруг, высокий и спокойный программист, любивший Анну в том числе и за её самостоятельность и непохожесть на других, только хмыкнул.
— Мама не со зла. Просто у неё теперь есть идеальная картинка, и она пытается её на тебя натянуть. Как фотографию в фотошопе — один шаблон на всех.
— Но я же не фотография, — вздохнула девушка. — Ладно, будем думать, что делать.
Ситуация с одеждой стала последней каплей. Анна поняла, что мягкие отказы и намёки не работают.
Мать либо не слышит, либо не хочет слышать. Нужен был другой, более наглядный способ объяснить свою позицию, и он пришёл неожиданно.
Через несколько дней дочь заехала к родителям проведать отца, который приболел.
Она открыла дверь своим ключом и прошла на кухню, откуда доносились голоса.
Людмила Васильевна сидела за столом с соседкой, тётей Раей, и они пили чай. Анна поздоровалась, поцеловала мать и спросила про папу.
— Папа твой дрыхнет, — махнула рукой пенсионерка. — Я ему чай с малиной дала, пусть спит. А ты садись с нами. Тётя Рая, ты помнишь мою Аню?
— Как не помнить, помню, — закивала соседка, подслеповато щурясь на девушку. — Выросла-то как, красавица. А я вот Людмиле Васильевне рассказываю, горе у меня. Дочка моя, Наташка, совсем от рук отбилась.
— А что случилось? — вежливо спросила Анна, присаживаясь.
— Да всё ей не так! — всплеснула руками тётя Рая. — Я ей добра желаю, советы даю, как лучше, а она в штыки. Я ей говорю: "Наташа, посмотри на Верку из пятой квартиры. Какая умница! И замуж удачно вышла, и дети хорош учатся, и в доме всегда порядок. Бери с неё пример". А она мне: "Не хочу брать с неё пример, мама, у меня своя жизнь". И дверью хлопает. Обидно до слёз.
Девушка перевела взгляд с тёти Раи на мать. Последняя слушала соседку с самым серьёзным и сочувствующим видом, подперев щеку рукой.
— И что, прям совсем не слушается? — спросила Людмила Васильевна.
— Совсем! — подтвердила тётя Рая. — Я ей говорю, фасон платья какой носить, чтоб талию подчеркнуть, а она мешковатое напялит и ходит. Я ей говорю, кашу варить на завтрак, как Верка варит, а она бутерброды делает. Я же для неё стараюсь, а она…
Анна слушала и не верила своим ушам. Ситуация была зеркальной. Только в роли назойливой матери выступала тётя Рая, а в роли непутёвой дочери — какая-то незнакомая Наташа. И её мать сейчас кивала и осуждала эту самую Наташу.
— Да, тяжёлый случай, — покачала головой Людмила Васильевна. — Дети нынче неблагодарные пошли. Им добра желаешь, а они…
— Мам, — перебила её дочь. — А можно я тёте Рае кое-что расскажу?
Мать удивлённо посмотрела на Анну.
— Ну, расскажи, если по делу.
Девушка повернулась к соседке.
— Тётя Рая, а Верка из пятой квартиры — это та, что работает продавцом в овощном?
— Она самая, — гордо подтвердила тётя Рая. — Золотая девушка.
— А ваша Наташа, она кто по профессии?
— Наташка-то? Ветеринар она, в клинике работает. Хорошая работа, но... — соседка запнулась.
— То есть, ваша дочь — ветеринар, спасает животных, училась этому. А вы хотите, чтобы она была похожа на продавщицу из овощного? — спросила Анна предельно мягко. — Вы хотите, чтобы она носила такие же платья и варила такую же кашу?
Тётя Рая открыла рот и закрыла. Людмила Васильевна напряглась, почувствовав, куда клонит дочь.
— Я просто к тому, — продолжила девушка, — что у каждого человека свой путь. И когда вы говорите Наташе: "Будь как Верка", вы как бы говорите: "Ты сама по себе плохая, твоя жизнь неправильная". Это же обидно. Может, Наташе не нужна талия, подчёркнутая платьем, ей удобно в свободной одежде бегать по вызовам к коровам и собакам. А каша… ну, не любит она кашу с утра.
Соседка молчала, переваривая информацию. Людмила Васильевна сидела с каменным лицом.
— А если бы я вам, тётя Рая, принесла пакет со старыми вещами Верки и сказала: "Носи, будь как она", вы бы что сделали? — задала Анна последний вопрос.
— Ну… я бы… наверное, расстроилась, — тихо ответила соседка. — Я же не Верка. Я — это я.
— Вот именно, — кивнула девушка и посмотрела на мать.
Повисла тяжёлая пауза. Людмила Васильевна нервно поправила скатерть на столе.
Тётя Рая допила чай и засобиралась домой, сославшись на неотложные дела. Когда за ней закрылась дверь, пенсионерка резко повернулась к дочери.
— Ты зачем при посторонних мне такую сцену устроила? — голос её звенел от обиды. — Что ты этим хотела сказать? Что я хуже тёти Раи? Что я такая же дура, которая лезет не в своё дело?
— Мама, — устало проговорила Анна. — Я хотела, чтобы ты услышала себя со стороны. Тётя Рая говорит про Наташу точь-в-точь то же самое, что ты говоришь про меня. И я видела, что ты её осуждаешь. А себя — нет.
— Это разные вещи! — отрезала Людмила Васильевна. — Тётя Рая с жиру бесится, у неё Наташка нормальная девка. А я тебе про Ольгу рассказываю, у которой действительно всё хорошо, всё правильно.
— Для Ольги. Для неё это правильно. А для меня — нет. Я не люблю печь, я люблю рисовать. Я люблю носить свободное, а не обтягивающее. Мне нравится мой муж, моя работа и моя жизнь. И когда ты приносишь мне чужую одежду и говоришь, что я должна быть другой, мне кажется, что ты меня не любишь. Ты любишь какую-то придуманную дочь, похожую на Ольгу.
Эти слова прозвучали жёстко. Пожилая женщина побледнела. Она открыла рот, чтобы возразить, но не нашлась, что сказать.
Впервые за долгое время у неё не было готового ответа. В этот момент из спальни вышел отец, Иван Петрович, заспанный и взлохмаченный.
— Чего шумите? — спросил он хрипло. — Люда, ты чего раскричалась?
— А ты не вмешивайся! — огрызнулась на него супруга, но уже без прежней уверенности. — Тут твоя дочь меня жизни учит.
Мужчина перевёл взгляд с жены на дочь и, кажется, всё понял без слов.
— Аня, давай чайку попьём? — предложил он, чтобы разрядить обстановку. — А ты, мать, остынь пока.
Отец налил Анне чай и сел напротив.
— Опять она за своё? — спросил он тихо.
— Пап, я не знаю, что делать. Она не слышит меня.
— Слышит, — вздохнул Иван Петрович. — Просто ей кажется, что если ты не такая, как Ольга, значит, ты хуже. А ты не хуже, ты просто другая. Я-то это вижу. Но матери нужно время, чтобы привыкнуть.
Девушка уехала домой с тяжёлым сердцем. Она не была уверена, что её пример с тётей Раей сработал. Скорее всего, мать просто обиделась ещё больше.
Прошло несколько дней. Тишина. Людмила Васильевна не звонила. Анна сама набрала её в воскресенье утром.
— Мам, привет. Как ты?
— Привет, — голос матери звучал устало, но спокойно. — Нормально. Думаю вот.
— О чём?
— О том, что ты сказала. И про тётю Раю, и про одежду. Я поговорила с отцом твоим. Он мне кое-что объяснил. Сказал, что я пытаюсь из всех розы сделать, а ты у меня, получается, ромашка.
Девушка невольно улыбнулась. Папа умел находить простые слова.
— И я вот что надумала, — продолжила пенсионерка. — Ты, если хочешь, приходи в субботу. Ольга с Димой тоже будут. Я борщ сварю, как ты любишь. С рецептами печенья Оли больше приставать не буду. А вещи её старые я в церковь отнесла, пусть раздают, кому реально нужно.
Анна молчала, переваривая услышанное. Это было неожиданно.
— Мам, ты серьёзно?
— Серьёзней некуда. Я, может, и не права была. Но ты тоже должна меня понять. Я за вас всех переживаю. За Диму, за тебя. И когда я вижу, что у Ольги всё гладко, мне хочется, чтобы и у тебя так же было. Я же не со зла.
— Я знаю, мам. Спасибо.
— За что спасибо? — буркнула Людмила Васильевна. — Ладно, давай. В субботу жду.
Анна поняла: мать не перестала считать Ольгу хорошей снохой. Но она перестала требовать, чтобы дочь была на неё похожа. Этого ей было достаточно.