Ноябрь восемьдесят седьмого. За воротами ремонтного завода — немецкий городок, аккуратные черепичные крыши, чужие вывески. А здесь, в гарнизоне Группы советских войск, всё было своё. Плакаты, казармы, запах солярки.
Утро в цеху начиналось с запаха металлической стружки и машинного масла. Пётр, вольнонаёмный наладчик станков с ЧПУ, приехал сюда из Тулы два года назад по контракту. Квартира в офицерском доме, зарплата в чеках Внешпосылторга. Он подошёл к своему фрезерному, чтобы запустить его после ночной смены. На пульте управления лежал окурок. Кто-то курил прямо у панели. Пётр смахнул пепел и пошёл искать виновника.
Витьку он нашёл в подсобке, за ящиками с инструментом. Парню было восемнадцать, он служил срочную в хозвзводе при заводе. Сейчас он сидел на корточках, прижимая к лицу грязную тряпку. Губа была разбита и опухла.
— Витёк, — тихо сказал Пётр.
Витька вздрогнул, не поднимая глаз.
— Что случилось?
— Да так… дверцей шкафчика ударился, — пробормотал парень.
Пётр посмотрел на его куртку ХБ. Рукав был оторван по шву, от плеча почти до локтя. Никакой шкафчик так не рвёт. Витька был земляком, из Тулы. Месяц назад, когда Пётр звонил домой из гарнизонного узла связи, ему удалось дозвониться и до матери Витьки. Женщина попросила: «Вы там, взрослые, присмотрите за ним, а? Он у меня тихий». Пётр обещал.
Он присел рядом на ящик.
— Витёк, я не замполит, мне врать бесполезно. Кто?
Витька молчал, глядя в пол. Потом выдохнул.
— Только вы, дядя Петя, маме не пишите, ладно? У неё с сердцем плохо. В прошлом месяце скорую вызывали.
Пётр ничего не ответил. Просто встал и вышел.
В обеденный перерыв в заводской столовой было шумно. Пётр взял поднос, сел напротив Тимофея. Тот тоже был вольнонаёмным, работал токарем, приехал на год раньше Петра.
— Твой землячок, — сказал Тимофей между глотками чая, — вчера вечером на «сеансе» дембеля из роты охраны поприжали. За место в первом ряду. Велели десять раз встать-сесть. Он отказался. Ну, и получил.
Тимофей говорил об этом спокойно. Это он организовал видеосалон в красном уголке общежития. Притащил видеомагнитофон из немецкого магазина, крутил кассеты за полтинник с человека. Пётр отложил ложку.
— А ты что сделал?
Тимофей пожал плечами.
— Петро, я что — прокурор? Мне тут ещё год до замены. Встрянешь — и характеристику испортят, домой уедешь с волчьим билетом.
Пётр больше не стал ничего спрашивать. Он допил чай и ушёл.
Вечером, поднимаясь в свою квартиру в офицерском доме, Пётр столкнулся на площадке с Риммой. Соседке, жене подполковника, был сорок один год. Она стояла с бидоном, только что сходила за молоком в гарнизонный магазин. Пётр кивнул и потянулся к своей двери.
— Пётр, — окликнула его Римма. — Я сегодня твоего Витьку видела. У медпункта. Санинструктор ему губу зелёнкой мазал.
Пётр обернулся.
— Да неуклюжий он, — сказал он уклончиво.
Римма поставила бидон на ступеньку. Молоко плеснулось через марлю на крышке.
— Мой Андрей тоже два года молчал. А потом приехал — и полгода нормально спать не мог. Так что ты думай, Пётр, кому ты делаешь хорошо этим молчанием.
Она взяла бидон и зашла в свою квартиру. Дверь закрылась с тихим щелчком.
Поздно вечером Пётр пошёл в солдатское общежитие. Он хотел сказать одно: не пускай Витьку на сеансы. Хотя бы так.
Красный уголок был погружён в полумрак. Перед телевизором сидели человек двадцать солдат. Из динамика лился гнусавый голос переводчика. Пётр увидел Витьку. Парень сидел в самом заднем ряду. Рядом с ним, развалившись, — тот самый дембель. Витька смотрел не на экран. Он смотрел себе на руки, сложенные на коленях.
Пётр вышел в коридор. Прислонился к стене. Он понял, что запретить парню ходить сюда — не решение. Проблема была не в видеосалоне.
Я обещал его матери. Обещал — значит должен.
Он сидел на кухне за столом, ближе к полуночи. Перед ним лежали лист бумаги, конверт и ручка. За окном гудел генератор, за ним — тишина чужой страны, ни одного знакомого звука. Ноябрьский холод пробирался через оконную раму. Пётр писал письмо. Не жалобу в прокуратуру, не рапорт командиру. Письмо матери Витьки, женщине, которая ему доверилась.
Он писал сухо, коротко. Что парня бьют старослужащие. Что он молчит. Что медпункт замажет зелёнкой, но дальше будет хуже. В конце дописал адрес части и фамилию ротного. Перечитал. Положил листок в конверт, заклеил его.
В этот момент открылась входная дверь. Он не запирал её. Вошла Римма.
— Ключ от кладовки, — сказала она просто. — Брала утром.
Её взгляд скользнул по столу. Увидел конверт с адресом: Тула. Увидел разорванный черновик. Она всё поняла. Посмотрела на Петра.
— Правильно, — тихо сказала Римма. — Пусть мать знает. Лучше сейчас, чем потом.
Она положила ключ на стол и вышла. Без пальто. Ноябрь, площадка нетоплена — но ей было не до того.
Дверь осталась приоткрытой. С лестничной площадки потянуло холодком. Пётр посмотрел на стакан с остывшим чаем, к которому так и не притронулся.
Утром он понёс конверт на гарнизонную почту. В окошке сидел знакомый прапорщик, принял письмо без лишних слов. Пётр вышел на крыльцо — и почти столкнулся с Витькой.
Парень стоял, засунув руки в рукава шинели. В одной руке он сжимал конверт. Такой же, с адресом в Тулу.
Они смотрели друг на друга. Витька первый опустил глаза, потом усмехнулся. Разбитая губа растянулась.
— Я маме тоже написал. Этой ночью. Не знал, что вы…
Он не договорил. Потом добавил:
— Она теперь два одинаковых получит. Ругаться будет.
Пётр хлопнул его по плечу. Не знал, радоваться ему или нет. Потому что обратно письмо уже не вернёшь.
Два конверта — это, конечно, перебор. Но одного могло не хватить.
___
ИСТОРИЧЕСКАЯ ВРЕЗКА
Видеосалон в красном уголке — не вымысел. С 1987 года видеомагнитофоны проникали в гарнизоны Группы советских войск в Германии быстрее, чем в Союз. Вольнонаёмные и офицеры, имевшие доступ к немецким магазинам, привозили технику и кассеты. Сеансы устраивали в красных уголках или пустующих помещениях после отбоя. Плата была символической. Для солдат-срочников, получавших семь рублей в месяц, даже полтинник был деньгами — но это было единственное окно в мир западного кино. Командование закрывало глаза, если не было эксцессов. Это был один из парадоксов жизни в закрытом военном городке накануне больших перемен.
___
А вам доводилось сталкиваться с «дедовщиной» в советской армии? Как вы думаете, могло ли письмо матери реально что-то изменить для солдата-срочника в восьмидесятые? Расскажите в комментариях.