Кейт замерла. Иногда, лежа в постели или оттирая пол в пещере, она утешала себя мыслями об этой встрече, но в ее мечтах первые слова Кристофера были совсем другими.
– Мастер Джон поймал меня у Святого колодца, а госпожа привела сюда и сделала посудомойкой, – сообщила она ледяным тоном. – Я только сейчас смогла выяснить, где вас содержат. И я полагаю, что вы, по крайней мере, могли бы сказать, что рады меня видеть.
– Рад! – воскликнул Кристофер. – Что бы вы сделали, если бы повстречали своего лучшего друга в аду? Сказали бы, что рады его видеть, и спросили бы, не слишком ли горячая смола? Прекращайте ворчать и идите сюда, ко мне поближе. Я к вам подойти не могу из-за сетки.
– Какой сетки? – удивилась Кейт, нащупывая путь.
В следующее мгновение ей пришлось остановиться. Ряд толстых деревянных кольев перегораживал проход по всей ширине, от пола до потолка. Колья концами уходили в камень, а все пространство между ними было забрано плотной сетью из прочного лыка или ивовых прутьев, на ощупь похожей на корзину. Кейт в смятении провела рукой по затейливым узелкам, которыми сетка крепилась к кольям.
– И никакого прохода нет? – спросила она.
– Где-то должна быть дверь, но я ее так и не смог найти. И что-то вроде окошка слева, через которое мне подают еду. Не знаю, получится ли у вас его открыть.
Кейт попыталась, но не смогла нащупать ни задвижки, ни защелки, ни ручки, а само окошко было так искусно подогнано, что на сетке и кольях ей не удалось обнаружить никаких стыков.
– Один из их фокусов, – коротко сказал Кристофер. – Не важно. Мы и так можем поговорить. Опуститесь на пол и говорите тихо.
– Нас могут подслушать?
– Вряд ли. Ночью здесь никто не ходит – под ночью я имею в виду время покоя, когда я не вижу огоньков, снующих туда-сюда в проходе, так что я назвал этот промежуток времени «ночью», хотя одному небу известно, который сейчас час. Это место хуже того, о котором пелось в балладе, где не было ни звезд, ни солнца, и только слышался рокот вод.
– Я знаю.
Кейт устроилась на каменном полу как можно ближе к сетке. Она слышала, как Кристофер движется в темноте с другой стороны, а затем ощутила легкое прикосновение, словно он оперся плечом о сетку.
– Где вы? – прошептал он.
– Здесь.
– Хорошо. Ну а теперь расскажите мне всё. Что произошло? Где Сесилия? Вы ее видели? Они отослали ее к Джеффри?
– Нет, но она в замке, в полной безопасности. Они собираются вернуть ее сэру Джеффри, когда он приедет после Дня всех святых, и что-то наврать ему. Но не стоит об этом. Я расскажу вам позже, когда мы выберемся отсюда. Эта дверь в сетке… Вы сможете ее выломать, если постараетесь?
– Ну и кто теперь говорит так, будто я – король Артур из романов?
– Но вы сможете? – настойчиво повторила Кейт, припомнив хватку сильных рук, которые стащили ее со Святого колодца. – Здесь все сделано из дерева, а не из железа и стали, и как только я выясню, как размечены проходы, чтобы мы не потерялись, вы сможете…
– Нет, – ровным голосом произнес Кристофер. – Хватит, Кейт. Если я поступлю так, они снова заберут Сесилию.
– После возвращения сэра Джеффри у них ничего не выйдет.
– Всё будет кончено задолго до возвращения Джеффри.
– Нет же. Кристофер, послушайте. Вы не понимаете. Я не всё вам сказала. Я виделась с Рэндалом.
Она услышала, как он затаил дыхание.
– А! – голос его едва доносился сквозь сеть. – Вот как? Когда? Вы же сказали, что за вас взялись мастер Джон и госпожа.
Кейт рассказала ему об окне в чулане мастера Джона.
– ...и я не совсем уверена, правильно ли Рэндал понял, что я имела в виду под кануном Дня всех святых, – закончила она извиняющимся тоном. – Но это и не важно. Конечно же, сэр Джеффри вернется сразу же, как только получит письмо. Я решила, что лучше уж положиться на такой исход, чем спорить с ним.
– Не вините себя за это. Что еще нам остается, кроме как рассчитывать на удачу? Похоже, я сыграл и на ваши деньги тоже. О Господи, Кейт, я так жалею, что втянул вас в эту беду!
– С чего бы? Вы изо всех сил старались держать меня подальше, – съязвила Кейт. – Вы и ваша совесть! Рано или поздно вы попытаетесь взвалить на себя весь мир, и тогда Господу больше нечего будет делать.
– Рано или поздно ваш муж вас поколотит, – процедил Кристофер сквозь зубы. – А если когда-нибудь мне удастся выбраться из этой вонючей дыры, я с удовольствием избавлю этого славного человека от хлопот!
– Дыра в самом деле вонючая? – заволновалась Кейт.
– Нет, это я так, образно. Здесь есть кровать и отдельная комнатка для умывания, на полу циновка – я сейчас на ней сижу, – а раз в день прелестная девушка приносит мне кашу и оставляет в проходе светильник, чтобы я мог поесть и привести себя в порядок.
– Гвенхивара.
– Ее так зовут? Не знал. Она ни разу не сказала мне ни слова, потому что я мертв.
– Что?
– Мертв.
– Ой, Кристофер, не глупите! Вы не мертвы.
– Спасибо, а то я уже начал сомневаться. Хотел бы я, чтобы и народ Холма был с вами согласен.
– О чем вы?
– Разве госпожа вам не сказала? В прошлом, когда они выбирали мужчину для уплаты дани, его запирали здесь на девять недель перед кануном Дня всех святых, приучали и подготавливали его, чтобы, когда время настанет, он шел добровольно и даже охотно, не пытаясь сохранить хотя бы малую часть себя. «Смертельное служение», так эти недели назывались много веков назад, когда его исполнял король и владыка земель. С их точки зрения, он был мертв с того самого мгновения, когда заходил сюда, или, по крайней мере, с ним нельзя было обращаться так, словно он все еще принадлежит нашему миру. К нему строго-настрого запрещено прикасаться, и никому не позволено разговаривать с ним, кроме Стража колодца.
– Это еще одно имя госпожи?
– Нет. Стража вы тем вечером видели у колодца, это он забрал меня. Когда я пришел в себя, я лежал здесь на кровати, а он был где-то за сеткой, вот как вы сейчас, но по другую сторону прохода, и шепотом говорил со мной из темноты. Он рассказывал мне о прежних днях, и что надлежит делать с данником, пока тот упражняется в смерти. Иногда по ночам он возвращается, когда та девушка уносит свечу, и снова садится у сетки.
– Но зачем? Что он с вами делает?
– Ничего особенного, – по тону его голоса она поняла, что больше он ей ничего не расскажет. – То, что надлежит делать с данником. Вот поэтому они и не любят платить дань детьми – ни один ребенок не вынесет девять недель смертельного служения, и в результате сила рассеивается или тратится зря. Волшебный народец считает…
– Мне дела нет до того, что считает волшебный народец! – возмущенно перебила ей Кейт. – Это отвратительно! Словно вы гусь в клетке, которого откармливают перед подачей на стол!
Кристофер с шумом втянул воздух, а затем вдруг разразился неудержимым хохотом. Он смеялся, и смеялся, и никак не мог остановиться.
– Похоже, да? – проговорил он сквозь смех. – Раньше мне такое в голову не приходило.
– Я не пыталась задеть вас, – запротестовала Кейт в ужасе от того, что наделала.
– Конечно, не пытались, умница моя. Я лишь надеюсь, что в день последнего суда я окажусь в толпе где-нибудь неподалеку от вас.
– Почему?
– Чтобы услышать, как вы описываете происходящее.
– Да не в этом же дело, – Кейт не была настроена веселиться и вообще не видела в своих словах ничего смешного. – То, как они вас используют, – это просто отвратительно.
– Они смотрят на это не так, как гусь, – Кристофер по-прежнему смеялся. – Разве я не сказал вам, что они относятся ко мне так же, как к владыке земель былых времен? Хотя я так и не смог постичь, почему бы хоть кому-то в былые времена захотелось стать королем и владыкой земель.
– Кристофер.
– Да?
– Можете ответить на один вопрос? Я бы не стала спрашивать, вот только… я… так еще хуже. Не знать.
Повисло короткое молчание. Затем Кристофер спросил:
– О чем вы?
– Они рассказали вам, что вас ждет… в канун Для всех святых?
– Стоячий камень. Помните тот большой камень на пути к Святому колодцу? В прошлом дань всегда платили там. Потом они используют пепел для заклинаний и чар. Это одно из их великих годовых празднеств. Остальные три…
– Пепел? – резко перебила его Кейт. – Какой пепел?
– От костра.
– Какого костра?
– У меня дома, в Норфолке, в канун Дня всех святых молодежь разводила в полях большой костер и бросала в него чучело из соломы последнего урожая. Нашему священнику этот обычай не особо нравился, но он был очень древним, и запретить его так и не удалось. Мы тогда говорили «спалить оплатчика». Никто и не думал, что в древности в костер могли бросать вовсе не соломенное чучело.
Наступила долгая тишина. Потом Кейт с трудом выдавила:
– Не… не… соломенное…
– Должно быть, Рэндал к этому времени уже почти добрался до Джеффри, – сказал Кристофер. – Помните об этом, хорошо? Что же касается костра, то, похоже, таков был обычный способ жертвоприношения богам у древних британцев, его застали прибывшие в Англию римляне. В школе я читал об этом. Где-то у Цезаря.
– Но с тех пор… с тех пор прошло почти шестнадцать веков, – голос все еще не слушался ее.
– Что им те шестнадцать веков? Где-нибудь в северных пещерах до сих пор лежит лед, который намного старше… и с чего бы ему таять, если солнечные лучи не достают до этих холодных темных тайников? Кейт, им наше время не указ. Они живут в своем времени, совсем как лед.
Где-то вдалеке раздался резкий серебристый звон, словно ударили в колокол. Вслед за ним глухой рокот пронесся по внешнему проходу и затих. Напуганная Кейт встала на колени:
– Что это?
– Не знаю. Дома, в Норфолке, я бы сказал, что воду сбрасывают в водослив, чтобы снизить давление на дамбу, но только Господу известно, чем это может быть здесь. Страж мне не говорит. Похоже на рев моря, правда?
– Да.
– Я его каждую ночь слышу. Потом еще некоторое время всё тихо, а затем я вижу огоньки, которые снуют туда-сюда по проходу. Вам лучше уйти, Кейт. Нельзя, чтобы вас обнаружили там, где вам не место.
Кейт поднялась на ноги.
– Я приду завтра, – пообещала она.
– Зачем вам рисковать?
– Вот уж кто бы говорил о риске, – огрызнулась Кейт. – Да и потом, никакого риска тут нет. Я спокойно могу приходить к вам. Хоть каждую ночь, если захотите.
– Говорят, умирающие от жажды люди очень хотят пить, – ответил Кристофер. – Что ж, договорились. Возвращайтесь в постель, Кейт, и хорошенько отдохните.
Кейт вернулась в постель, но хорошенько отдохнуть не получилось. Она долгое время не могла заснуть, а когда все же заснула, сон ее был прерывистым и беспокойным, заполненным смутными видениями, в котором птицы падали в круги пламени и вновь взлетели из них. Следующим утром она не могла отвести глаз от горящих свечей на стене за каменным креслом госпожи и от зажженных светильников, с которыми волшебный народец кружил по пещере. Обычно зрелище торжественного шествия было ее единственным удовольствием за день, но сегодня она не видела ничего, кроме крохотных язычков пламени, которые поднимались от тлеющих фитильков и терялись в полумраке под нависающим каменным потолком.
Она стояла на своем привычном месте, когда госпожа наконец прошествовала через залу; двое юношей несли перед ней канделябры, за ней следовали остальные обитатели Холма. Язычки огня взмыли вверх, как птицы в полете, и очень медленно начали приближаться.
Кейт смотрела, как на нее надвигается длинная линия огней, один за другим, они горели… от этого слова голова раскалывалась, как от вопля… горели, горели, горели, горели… а затем внезапно язычки пламени слились и набросились на нее, и тогда она с криком отшатнулась к стене в слепом ужасе, который мог сравниться разве что с худшими приступами тягости.
«Не здесь же, дура! – мысленно обругала она себя, когда над ней пронеслась и схлынула еще одна волна грохочущей тьмы. – Не здесь!». Надо было продержаться на ногах хотя бы до тех пор, пока госпожа ней выйдет, обязательно надо. Туман перед глазами постепенно рассеялся. Она глубоко и прерывисто вздохнула и заставила себя поднять взгляд.
На расстоянии не более ярда от нее стояла госпожа, величественная и неподвижная, двое юношей по бокам от нее подняли свои канделябры, чтобы свет падал на лицо Кейт.
– Почему ты нарушаешь покой моей залы этой суетой? – спросила госпожа.
Кейт не ответила. Ноги подгибались, ей хватало сил лишь стоять на месте, как приставленное к стене пугало.
– Ты слышишь меня?
Кейт кивнула.
– Тогда слушай. Я уже говорила тебе ранее и повторяю сейчас, что вашему племени не дано жить так, как живем мы. Зачем ты бесцельно мучаешь себя? Я могу понять молодого господина, ибо он не из числа обычных людей и в древние времена стал бы владыкой земель. Но тебя я не понимаю. Его страдания скоро закончатся, и благодаря им он дарует силу многим и спасет дорогое ему дитя. Твой же срок будет долгим, и ты ничего не получишь взамен. Вряд ли ты надеешься сбежать отсюда, поскольку даже мы не можем ходить под Холмом без света и знания знаков; и вряд ли ты надеешься на спасение, потому что, поверь мне, едва лишь Джеффри Херон или иной смертный вступит в наши пределы и попробует пробиться сюда силой, я уничтожу тебя и прочих пленников, но ему вас не отдам. Впереди тебя ждут – до конца твоих дней – лишь служение и тяжкий труд, мытье полов, жизнь животного, грязь и усталость, а в конце смерть. Не в этом ли заключается истина?
– Может быть, – ответила Кейт.
– В этом. Но знание истины – лишь создаваемый разумом образ, и его я могу изменить, чтобы облегчить твое существование. Ты уже вытерпела дольше, чем я могла себе представить, и не будет стыда в том, что ты попросишь меня избавить тебя от этой ноши, наоборот, будет мудро сложить с себя груз, который тебе не по силам. Итак, ответь мне. Почему ты сделала то, что сделала?
Кейт перевела взгляд с непостижимого лица на пылающие огни и обратно.
– Я оступилась, – сказала она. Даже ей самой эта ложь казалась неубедительной, но ничего лучше она придумать не смогла. – Я зацепилась каблуком, оступилась и ударилась о стену.
Госпожа подняла руку и посмотрела на пустую ладонь, словно ожидая, не положат ли туда что-нибудь.
– Я… я очень неуклюжая, – в отчаянии пробормотала Кейт. – Вы же знаете. Вы сами так сказали, и были правы.
Госпожа сжала ладонь в кулак и опустила руку.
– Мой народ почитает за честь говорить только правду, – спокойно отметила она. – О вас же можно сказать лишь то, что иногда вы произносите добрую ложь вместо дурной. Впрочем, хватит об этом. Я приму то, что ты мне сказала. Ты не страдаешь, не нуждаешься в облегчении, ты споткнулась из-за неуклюжести и ударилась о стену. Я правильно тебя поняла?
– Да, – с благодарностью ответила Кейт.
– Хорошо. Но, полагаю, с твоей стороны было бы разумней сказать, что виной всему тягость.
Действительно, так было бы разумней, и Кейт поняла это еще до того, как госпожа закончила говорить. Волшебный народец простил бы ей мимолетный приступ тягости, ведь такой приступ мог случиться у всех, даже у самого волшебного народца. Закоренелая неуклюжесть была для них куда большим оскорблением.
– Я не совладала с собой, – выдавила она.
– Должна ли я счесть это уважительной причиной того, что распорядок моей залы был нарушен твоей неловкостью?
– Нет. Я всего лишь хочу сказать, что не сделала бы ничего такого намеренно, – обречённо ответила Кейт.
– Что ж, этой беде можно помочь. Ты когда-нибудь присматривалась к тем смертным женщинам, которых мы держим под Холмом?
От ужаса сердце Кейт словно пронзила ледяная стрела, но ей не оставалось ничего другого, кроме как ответить, и ответ мог быть только один.
– Да.
– Они были бы неуклюжими, предоставь мы их самим себе?
– Да.
– А сейчас они неуклюжие?
– Нет.
– Почему нет?
Кейт невольно перевела взгляд на правую руку госпожи. Сейчас в ней ничего не было, но воображение нарисовало золотой кубок так же ясно, как будто Кейт уже ползла по ступеням на возвышение, ожидая своей очереди вслед за Джоанной, Бетти и Марианной.
– Из-за того снадобья, которое вы им даете, – ответила она.
– Тогда ты понимаешь, что и тебя я могла бы излечить от неуклюжести тем же способом, если уж ты так возжелала от нее избавиться?
– Да, – ничего другого она сказать не могла.
– И будь ты на моем месте, – мягко спросила госпожа, – прибегла бы ты к этому способу?
Кейт вскинула голову. Ей надоело, что госпожа забавляется ею, как последней пешкой на доске, которую гоняют туда-сюда.
– Да, – твердо ответила она. – На вашем месте, скорее всего, я бы прибегла к этому способу.
Несколько мгновений госпожа смотрела на нее с улыбкой настолько слабой, что ее едва ли можно было назвать злорадной.
– Тебе нужно внимательней слушать, – наконец заметила она. – Я сказала, что способ есть, но не говорила, что он единственный. Гвенхивара!
– Сударыня?
– Убери эту неуклюжую девчонку с глаз моих и обучи ее двигаться так, как учили нас самих.
***
– Гвенхивара будет учить меня двигаться, – сказала Кейт.
– Вот как? – некоторое время Кристофер молчал. – Почему? Что не так с тем, как ты двигаешься сейчас?
– Госпоже не нравится, – рассеянно ответила Кейт, думая не столько о вопросе Кристофера, сколько о том, каким голосом он был задан. Она нечасто общалась с ним раньше, а когда все же доходило до разговора, голова у нее обычно была занята другими заботами, но тот голос, который она помнила, он же не был таким… таким… как бы подобрать нужное слово? Безжизненным? Бесцветным? Опустошенным? Отстраненным? Она с испугом вспомнила дедушку во время последней его болезни, когда он уже настолько угас, что лишь огромным усилием воли мог сосредоточиться на том, что ему говорили, и нередко не слышал, когда к нему обращались.
– Кристофер,.. – неуверенно начала она, гадая, что же такое сотворил с ним серый колодезный призрак, пока ее не было. Ведь точно сотворил.
– Кристофер, – попыталась она снова и осеклась, слегка отпрянув от сетки, как в ту ночь, когда она в темноте услышала его молитву.
– Да? – откликнулся Кристофер. – Что такое?
– Ничего.
Кейт отчаянно – и уже не в первый раз – пожелала стать кем-нибудь другим. Собственным отцом с его мудростью, уж он-то знал бы, что сказать и как подобрать слова, чтобы утешить и ободрить Кристофера; или магистром Роджером с его спокойствием и убедительностью; или принцессой Елизаветой, исполненной королевского величия. На мгновение она даже представила себе Алисию, которая прижимается бархатистой щечкой к сетке и рыдает: «О, Кристофер! Как же это всё ужасно! Как же я хочу вам помочь! Правда хочу!». Но когда доходило до нее самой, она видела лишь себя, Кейт Саттон, в тот первый день у Святого колодца, когда она донимала его нелепыми требованиями, изводила вопросами и доводами, большими неловкими руками перетряхивала его гордость, его горе и достоинство, пока он наконец не отослал ее прочь, потому что (она хорошо помнила его слова) иначе у него не получалось закончить глупый и бесполезный спор. Глупость. Бесполезность. Достаточно, чтобы свести с ума.
– Вы молчите, – сказал Кристофер. – Продолжайте говорить.
– О чем говорить? – беспомощно спросила Кейт.
– Без разницы. О чем хотите. О чем угодно. Только говорите.
Кейт изо всех сил пыталась придумать, о чем же ей «угодно» поговорить, как никогда ранее желая, чтобы ее отец оказался рядом, ее отец, или магистр Роджер, или принцесса Елизавета, или даже Алисия. Уж такую малость Господь мог бы для него сотворить.
– Кристофер, – выпалила она, – а вы думаете о еде?
– Еде? – душераздирающе ровный голос на мгновение дрогнул, словно от удивления, и следующий вопрос прозвучал уже более живо. – О чем это вы?
– П-п-просто о еде. О том, что едят. Я хочу сказать, служанок они кормят не вареным зерном и молоком, как вас, а мясом в вине с приправами, каждый день, роскошней, чем на Рождество, и я уже устала от такой пищи. Я всё время думаю, как хорошо было бы заполучить ломоть хлеба, свежего, только что из печи, с корочкой, а еще землянику со взбитыми сливками.
– Да уж, можно было догадаться, о чем вы думаете.
– Ну, лучше уж так, чем пустота в голове, – примирительно отозвалась Кейт.
– Ваша правда, – согласился Кристофер. – Намного лучше, чем пустота в голове… в особенности мысли о пустоте. Вы же не это хотели сказать?
– Понятия не имею, о чем вы.
– И слава богу. О чем еще вы думаете, когда думаете о еде?
– Нуууу… о яблоках, – нашлась Кейт. – Таких, твердых зеленых яблоках, их собирают в октябре, и когда в них вгрызаешься, они прохладные на вкус.
– Да. Я помню. Когда-то в моем имении был целый сад таких яблок.
– Имение – это вы про дом в Норфолке?
– Нет, – отрезал Кристофер. – Я про старый заброшенный дом на другом конце болота. Ребенком я иногда бывал там. Должно быть, в свое время это было прекрасное имение. Лет так сто назад.
Голос его по-прежнему оставался бесцветным, но теперь он не казался безжизненным, лишь застенчивым, словно Кристофер говорил о чем-то очень для него важном.
– Тогда почему оно заброшено? – с любопытством спросила Кейт.
– Семья довела его до упадка. Дурачье, – он оживился и заговорил почти с негодованием. – Наш старый управляющий рассказывал, что во времена его отца там полностью вырубили лес и загубили пастбища, а последним хозяином там был жуткий скряга, который и имение запустил, и сам себя заморил голодом. Сейчас оно принадлежит какому-то нашему лондонскому родичу, который пытается его продать чуть ли не со дня моего рождения, но вряд ли у него что-то получится. Только сумасшедший согласится его купить, Джеффри говорит, что сейчас в него придется вложить целое состояние, чтобы привести в порядок. И да, я прекрасно помню, что я – младший сын, и состояния у меня нет. Я знаю об этом не хуже вас. Но я всегда хотел… думал.. если бы только удалось расчистить покосные луга от кустарника и найти деньги, чтобы прокопать канавы и осушить низины…
– Что?
До сих пор Кейт думала, что успела хорошо изучить Кристофера, но сейчас с некоторым изумлением поняла, что совершенно не знала эту его сторону. В глубине души она почему-то всегда представляла его в мире рыцарей и дам, в мире старых романов, где отшельник преклоняет колена среди серых скал для молитвы, а герои выезжают на битву с драконом из замков с высокими башнями – и это вовсе не те замки, которые могут прийти в упадок только потому, что некому было расчищать луга от кустарника и не нашлось денег на канавы и осушение.
– Но разве обязательно рыть к-канавы? – спросила она с запинкой. – Папа говорил, что осушать земли в низинах – только тратить деньги почем зря.
– Много он понимает! – отрезал Кристофер. – Низинные земли самые плодородные во всей Англии, если только знать, как отвести воду. Почвы там слишком тяжелые и залегают слишком низко, так что вода застаивается и губит их. Что значит – тратить деньги почем зря? Ваш отец совсем как старый Мартин.
– Старый Мартин?
– Управляющий в Норфолке. Он тоже говорит, что я помешался на осушении, – признался Кристофер. – Но это потому, что он считает, будто копать канавы можно только так, как их копали последние тысячу лет, мол, таков уж порядок вещей, ничего тут не изменишь! С равным успехом можно спорить с каменной стеной. Я бы попробовал известкование, и удобрение мергелем, и какие-нибудь новые корнеплоды; но когда доходит до кислых почв, то прежде всего надо сделать две вещи, и осушение – одна из них, – он совсем забыл, что надо говорить тихо, и стукнул кулаком о сетку, чтобы усилить вескость своих слов.
Очень медленно и осторожно Кейт вновь опустилась на пол. «Не торопись! – бессвязно подумала она. – Только не торопись! Боже, не дай мне все испортить».
– А что еще надо сделать в первую очередь? – спросила она. Она ровным счетом ничего не знала об обработке кислых почв, да и любых других почв тоже, но вопрос казался безопасным.
– Внести перегной, – ответил Кристофер. – Старый добрый навоз. Возьмем, к примеру, заливные луга. Я вот подумал…
***
На следующее утро Гвенхивара пришла в хлев раньше обычного, когда Джоанна, Бетти и Марианна еще спали, и отвела Кейт в свою комнату. Они прошли по «гладкому коридору» и оказались в небольшой пустой келье, где из обстановки был только сундук, да еще у стены лежала свернутая соломенная циновка. Гвенхивара села на сундук и велела Кейт ходить туда-сюда при свете трех свечей, сама же она внимательно изучала каждое ее движение, совсем как королевский шталмейстер, которому приходится оценивать аллюр малообещающего жеребёнка.
– Кто, во имя всех богов, учил тебя так двигаться? – требовательно спросила она.
Кейт вспыхнула и покраснела:
– Никто. Мама говорила, что это бесполезно, потому что я слишком неуклюжая. Когда я жила в Хэтфилде, у леди Елизаветы, Бланш Парри иногда пыталась научить меня приседать в поклоне, но я, похоже, так и не освоила это умение.
– Ничего удивительного. Как бы она смогла тебя научить хоть чему-то, если позвоночник у тебя не гнется, как кол, и держишься ты так, будто тебя к этому колу привязали? Ей следовало бы начать именно с этого. Стой где стоишь.
– Хорошо, – с опаской ответила Кейт.
– А теперь вытяни перед собой руки… вот так… и опусти кисти. Нет. Урони их, не держи, дай им обмякнуть и повиснуть на запястьях. А теперь точно так же опусти руки и дай им обвиснуть с плеч. Теперь опусти голову и расслабь жилы в шее. Получилось? Теперь медленно… медленно… постарайся почувствовать такую же расслабленность по всей спине, позвонок за позвонком, будто они плавятся… нет, нет, не сутулься, – она подошла к Кейт и легко прикоснулась к ней рукой. – Вот здесь надо расслабиться, и здесь, и здесь. Ты должна знать, как полностью отпустить тело, чтобы можно было упасть и ничего себе не повредить.
– Упасть? – Кейт резко выпрямилась и пошатнулась в попытке восстановить равновесие.
– Упасть, – спокойно подтвердила Гвенхивара. – Это несложно.
– Нельзя ли… нельзя ли научить меня двигаться как-нибудь по-другому? Без падений?
– Нельзя, – ответила Гвенхивара. – Потому что нет лучше способа освоить движение и научиться управлять своим телом. Со временем я обучу тебя многому другому, но в первую очередь этому. Начнем сначала. Вытяни перед собой руки… так…
***
– Нет, нет, нет, – сказал Кристофер. – Овчарни в имении были за амбаром, напротив конюшни. Давай сначала.
– У моста нужно свернуть с дороги направо и по тропе с высокими обочинами дойти до ворот, – послушно повторила Кейт. – За воротами начинается передний двор с колодцем и голубятней, раньше там были поилки и утиный пруд. Во втором дворе, слева от колодца, стоят хозяйственные постройки. Сначала псарня, затем конюшни, за ними кузня, сарай, мастерская, склады, свинарник, овчарни… нет, неверно, прошу прощения, там был птичник… птичник, овчарни, амбар и стенка сада. Если из переднего двора свернуть вправо, там будет еще одна стена с калиткой, несколько ступеней, по которым можно спуститься в розарий, и дом. Ты никогда не рассказывал мне о доме.
– О доме?
– Да, – сказал Кейт. – О доме.
– Дом в руинах, как и все остальное.
– Что значит в руинах? Насколько он разрушен?
Видеть Кристофера она не могла, но по его голосу догадалась, что он пожал плечами:
– Ну… Когда я последний раз его видел, крыша еще была на месте, но сейчас, наверное, уже рухнула. После того, как старый скряга умер, там жил управляющий, но как-то вечером он напился и устроил пожар. Тогда выгорели кухни, маслобойня и почти половина северного крыла. После пожара дом заперли, и воры с бродягами растащили всё, что было можно. Одна из дверей в задней стене сгнила и сорвалась с петель. Теперь туда может войти кто угодно.
– А ты сам заходил?
– Туда может войти кто угодно.
– Тогда что ты собираешься делать с домом?
– Делать с домом?
– Нельзя же все время проводить в саду, лугах и конюшнях, – нетерпеливо объяснила Кейт. – Что ты собираешься делать с домом?
***
– Нет, нет, нет, – сказала Гвенхивара. – Говорю же, легче, легче. Ты должна научиться ходить легко, точно так же, как ты научилась падать. Ступай, а не топочи по полу так, будто у тебя не ноги, а две колоды. Представь, что твое тело подвешено к крыше за один-единственный волос, и тебе ни в коем случае нельзя порвать его.
Кейт послушно нарисовала в голове эту картину и сделала несколько шагов, но пользы от того, что она вообразила себя подвешенной за волосы, как Авессалом на церковном витраже, не было никакой; скорее уж, эта мысль путала и сбивала с толку.
– Нет, – сказала Гвенхивара. – Ты не поняла. Попробуем по-другому. Если тебе удастся живо представить нужный образ, тело последует за разумом. Вообрази, что тебе нужно в темноте миновать врага, поэтому ты хочешь, чтобы твои ноги стали будто бархатными, легкими, такими легкими, что даже эхо твоих шагов не смогло бы предупредить его. Так тебе понятней, чем с прошлым примером? Тогда попробуй… Мягко, мягко, еще легче… Вот! Что я тебе говорила?
***
У Кристофера было то, что Кейт про себя называла «одна из плохих ночей». «Плохая ночь» – а такие «плохие ночи» со временем случались все чаще и чаще – всегда значила, что к нему снова приходила серая тварь. Он так и не признался, что именно тварь с ним делает. Однажды, в особенно плохую ночь, он с необычным пылом сказал ей: «Не впускай их в свой разум, Кейт! Делай что угодно, но не впускай их в свой разум!» – но ничего больше она от него не добилась. В другой раз, когда она рассказала ему о приступах тягости, он как будто бы даже удивился тому, что она так мучается из-за них, потому что самому ему скорее нравилось ощущать, как вокруг него сжимаются твердые стены, а сверху нависает каменный потолок, особенно после отлучек.
– Отлучек? – недоверчиво переспросила Кейт. – Вот уж не думала, что тебя отсюда выпускают.
– Не выпускают. Это не те отлучки.
Больше он на эту тему не заговаривал, и Кейт на него не давила. Намного важнее было сохранить в нем веру в то, что под Холмом хоть кто-то относится к нему как к личности и уважает его право держать свои мысли при себе. Когда наступали плохие ночи, она не задавала вопросов и как можно скорее переводила разговор на неистощимую тему имения. Они осматривали его, прокладывали канавы, осушали земли, перестраивали дом и спорили о хозяйственных делах так долго, что Кейт порою казалось, будто она прожила там всю свою жизнь.
Но в эту ночь даже имение не помогло.
– …а новая маслобойня прекрасно поместится в дальнем углу двора, – говорил Кристофер. – Вдоль старой садовой стены.
– Что ты имеешь в виду? – спросила Кейт более резко, чем собиралась.
К этому времени она изучила все интонации и оттенки его голоса, и то, что она слышала сейчас, ей совершенно не нравилось. Голос снова казался пустым, пустым и отстраненным, словно Кристофер говорил откуда-то издалека, и никогда раньше он не допускал ни малейшей ошибки в том, что касалось имения. Она собралась с силами:
– Точно не напротив стены? – спросила она осторожно. – Ты же говорил, что там садовая калитка.
– Да? – и снова этот безжизненный, равнодушный голос. – Да, говорил. Садовая калитка. Какая разница, где там садовая калитка?
– Новая маслобойня перекроет ее.
– Тогда нужно будет прорубить новую калитку с другой стороны.
– И сколько это будет стоить?
– Стоить? – Кристофер пытался говорить беззаботно, но Кейт испугала проскользнувшая в вопросе горечь. – Да ничего оно не будет стоить. Это всего лишь фантазии. Так что трать спокойно сколько тебе угодно. Не из-за чего переживать. Какая разница? Мы всего лишь мечтаем, почти как Джоанна, Бетти и Марианна.
– Почему бы тогда не обсудить дворец на золотом облаке, такой, весь в бриллиантах и рубинах? – огрызнулась Кейт. – Мы же не о дворце говорим. Мы говорим о скотном дворе в имении.
– С новой маслобойней, новым амбаром, новыми конюшнями и овчарнями, и садом в придачу? – мрачно уточнил Кристофер. – К вопросу о дворцах на облаках – сердце мое, ты знаешь, что там есть? Ничего там нет. Меньше акра развалин да крапива по колено, а старая калитка в садовой стене настолько заржавела, что не открывается.
– Да, но стена-то настоящая? – возразила Кейт. – И если ты построишь там новую маслобойню, после того, как мы отсюда выберемся, все равно придется прорубать новую калитку и платить за нее, верно? Не так давно отец поставил новые ворота в конторе, так только за работу он заплатил пятнадцать шиллингов.
Повисла короткая тишина, а затем, к ее изумлению, Кристофер разразился уже знакомым ей хохотом:
– П-п-пятнадцать шиллингов! – выдохнул он. – Ох, Кейт. Вот сижу я здесь, владыка земель в час предсмертия, а ты даже не даешь мне потратить пятнадцать шиллингов!
Кейт вспыхнула. Мало того, что он ничего не рассказывал о серой твари (как бы ни уважала Кейт его желание сохранить все в тайне, ее несказанно раздражало, что Кристофер постоянно пытается отгородиться от нее, обращается с ней как с ребенком и держит на расстоянии), так теперь еще и вздумал насмехаться над ней!
– Не понимаю, почему…
– Чего ты не понимаешь?
Кет взяла себя в руки. Лучше пусть смеется над ней, чем сидит там за сеткой и говорит так, будто находится за тысячу миль отсюда.
– Не понимаю, почему ты так хочешь впустую потратить пятнадцать шиллингов, – сказала она. – Это глупо.
– Очень глупо, – Кристофер говорил серьезно. – Пятнадцать шиллингов – и впустую! Ну хорошо. И где тогда мы построим новую маслобойню?
***
– Ты начинаешь понимать, – сказала Гвенхивара. – А теперь присядь в глубоком поклоне, как принято у ваших женщин при встрече с королевой.
Немного взволнованная Кейт повиновалась. Затейливый, долгий придворный поклон с приседанием надо было исполнять безупречно, либо же не исполнять вовсе. Стоило лишь чуть-чуть сбиться с такта, оступиться, и вот ты уже распростерлась на полу.
– Хорошо, – сказала Гвенхивара. – Достаточно. Можешь отдохнуть.
Хотя ее голос нельзя было назвать теплым, звучал он куда менее холодно, чем обычно, а когда она снова села, то (впервые на памяти Кейт) позволила себе праздное замечание:
– Еще немного, и я велю тебе поклониться госпоже вместе со всеми остальными, когда она покидает залу. Будет приятно увидеть твой поклон, прежде чем я уйду.
– Прежде чем вы уйдете? – испуганно спросила Кейт. Гвенхивара казалась ей такой же неотъемлемой частью Холма, как переходы, пещеры и сам камень. – Куда уйдете?
– На юг, чтобы собрать травы, которые в местных лесах не растут, но я буду не такой, какой ты видишь меня сейчас, – слабо улыбнулась Гвенхивара. – Если мы встретимся на путях твоего мира, ты примешь меня за бродяжку или цыганку и не узнаешь.
– Я думала, ваш народ никогда не покидает Эльвенвуд.
– Нет, – ответила Гвенхивара. – Только госпоже и Стражу колодца позволено всегда оставаться в святом месте. Остальные уходят и приходят. И это нам еще повезло больше, чем многим из нашего народа, потому что они вечно странствуют, и у них нет святилища, куда они могли бы вернуться; они встречаются только для ночных танцев. Даже нашему племени не под силу создать истинный круг силы или принести дань богам там, где святилище было осквернено или разрушено; а их всех изгнали из святилищ давным-давно. Но здесь, в Эльвенвуде, не так. В древности наш Холм почитался как самое значимое и священное место из всех, и лишь он сохранился таким, каким был встарь, и только здесь не забыли и не утратили подлинные обычаи. Госпожа велела мне рассказать тебе об этом.
– Раск-к-казать мне? – заикаясь, спросила Кейт. – Но зачем? Почему она решила, что нужно рассказать мне всё это?
– Я ее не спрашивала. Наше племя не задает госпоже вопросов и не спорит с ней. Она повелевает нами и хранит нас. На нас надвигаются злые времена, и все ветра мира обернусь против нас; но когда она заплатит дань богам, то обретет силу, чтобы обуздать их, и тогда для вас все вернется на круги своя.
– Для меня?
– Нет… для твоих сородичей. Для хранителя и его слуг, которые оберегают долину, и для богатых паломников, которые приходят через лес, чтобы бросить в Колодец подношения. Один из наших коридоров выходит в Колодец над уровнем воды; там сидит Страж, он сетью ловит подношения и слушает глупые просьбы, а затем решает, кто больше всего нуждается в облегчении, кто будет приходить снова и снова, чтобы испить зелье, которое мы добавляем в их кубки, кто заплатит любую цену и сохранит любую тайну, лишь бы снова получить его. Не думай, что мы помогаем всем, кто пришел к Колодцу. Мы выбираем лишь некоторых из них, тех, кто будет нам полезен, и даже им мы не показываемся. В отличие от жрецов вашей веры, мы не разбрасываемся святынями, не разглашаем тайные знания на улицах и не тратим наши умения на всех подряд. С чего бы нам заботиться о вашем племени? Или давать им больше, чем им причитается? Разве я когда-нибудь давала тебе что-либо сверх того, что мне приказали? Хотя, – добавила она, – будь на то моя воля… я… я…
Кейт подождала, пока та договорит, но продолжения не последовало. Гвенхивара, нахмурившись, смотрела на нее. Казалось, она о чем-то раздумывает.
– Госпожа об этом не упоминала, – наконец произнесла она неохотно. – Но я могла бы у нее спросить.
– Спросить о чем?
Гвенхивара отделила прядь длинных темных волос и принялась крутить их меж пальцев. Впервые она допустила такое лишнее суетливое движение в присутствии Кейт.
– У тебя был бы неплохой голос, – ответила она, – если только обучить тебя владеть им.
***
– Знаешь, Кристофер, я, кажется, начинаю приобретать вес в обществе, – сказал Кейт.
– Правда? – спросил Кистофер. Сегодня была одна из его «хороших» ночей, и до сих пор разговор протекал гладко. – Это как?
– Гвенхивара хочет попросить у госпожи разрешения и научить меня правильно говорить. Представляешь? Раньше она обращалась со мной как с рабочей лошадью. Теперь она скорее видит во мне собаку, которую можно обучить чему-нибудь полезному.
Она услышала, как Кристофер по другую сторону сетки встал на ноги.
– Да неужели? – процедил он сквозь зубы, а затем голос его будто раскалился от ярости. – Не вижу в этом ничего смешного.
– Н-н-но я лишь пыталась…
До сих пор Кейт думала, что весь этот вздор про Гвенхивару повеселит его не меньше, чем ее саму.
– Почему бы мне не смеяться? Ты постоянно смеешься над собой. И надо мной тоже.
– Это другое, – отрезал Кристофер. – Да и потом, я не хочу, чтобы тебя учили правильно говорить. Боже правый, ты что, хочешь чирикать и щебетать, как волшебный народец? Все с твоим голосом хорошо. Не надо его менять. Мне он нравится таким, какой есть.
– Может быть, ты все же вспомнишь, что это мой голос?
– Ты меня слышала?
– Это мой голос.
– Ты меня слышала?
– Да, – холодно ответила Кейт. – Тебя, пожалуй, даже в замке слышали.
– О чем мы там говорили, пока ты не начала нести ерунду?
Кейт решила, что голос пока подождет. Иногда с Кристофером можно было спорить, но бывали времена, когда делать этого совсем не стоило.
– Ты говорил, что было бы неплохо расчистить пустырь в имении, тот, который у деревни, – сказала она. – И не навредит ли расчистка деревне. Но как она может навредить? У них на этом пустыре кормится несколько кур да овец, ну и еще они иногда собирают там хворост.
Кристофер внезапно рассмеялся и опустился на свое обычное место, прижавшись плечом к сетке рядом с Кейт.
– Беднякам курица или несколько сухих веток совсем не кажутся мелочью. Таким беднякам, как я.
– Как ты? – удивилась Кейт. – О чем ты?
– О том, что я ничем от них не отличаюсь. Какое мне дело до других, пока у меня есть огонь в очаге и моя курочка?
– Я не курица, – негодующе заявила Кейт. – И, кажется, тебе совсем не понравилось, что Гвенхивара обращается со мной как с лошадью или собакой.
– Давай не будем об этом, – ответил Кристофер. – Так вот, что касается пустыря…
