Я переехал в этот дом три месяца назад — старый пятиэтажный дом на окраине города, где соседи здороваются, но не заходят в гости, а лифт работает через раз. Моя квартира — 37, на третьем этаже. Сосед справа — тишина, слева — бабушка Марья Ивановна, которая кормит голубей у подъезда. А вот сосед за стеной, в квартире 38, вызывал тревогу с первого дня.
Сначала я услышал шаги. Не обычные — топот, скрип половиц, — а что‑то другое. Будто кто‑то волочил ноги, медленно, методично, круг за кругом. Днём тишина. Ночью — шаги. Ровно в 02:34 они начинались и длились час. Я проверял часы: всегда одно и то же время.
Однажды я постучал в стену. Стукнулся кулаком: «Эй, полегче!» Тишина. А через секунду шаги изменились. Они стали приближаться к стене, разделяющей наши квартиры. Остановились. И тогда я услышал скрежет — будто ноготь водили по штукатурке с той стороны.
На следующий день я встретил соседа в подъезде. Он кивнул, улыбнулся. Обычный мужчина лет сорока, в сером свитере, с бледным лицом и глазами, будто затянутыми дымкой.
— Извини за шум ночью, — сказал он тихо. — Работаю посменно, бывает, хожу, думаю.
— Ничего, — ответил я, но что‑то в его улыбке заставило меня отступить. Зубы были слишком ровными, а улыбка — слишком широкой.
Ночью шаги вернулись. Но теперь я слышал шёпот. Слов разобрать не получалось, но интонация была странной — будто кто‑то повторял одно и то же, как заклинание. Я приложил ухо к стене. Шёпот стих. Зато раздался смех — тихий, булькающий, будто человек задыхался и смеялся одновременно.
Через неделю пропали кошки. Сначала соседская рыжая, потом дворовые. Дети говорили, что видели, как «дядя из 38‑й» звал их к себе, угощал чем‑то из банки. Я решил проверить. Поднялся к его двери. Таблички не было, звонок не работал. Я постучал.
Дверь открылась сама.
Внутри было темно. Не просто отсутствие света, а густая, липкая тьма, будто воздух стал чёрным. Из глубины квартиры доносилось чавканье — влажное, прерывистое. И снова этот булькающий смех.
— Заходи, — прошептал голос. — Я тебя ждал.
Я отпрянул и побежал вниз. На лестнице оглянулся — в окне 38‑й квартиры мелькнул силуэт. Слишком высокий, слишком сгорбленный, с руками, свисающими ниже колен.
На следующее утро Марья Ивановна сказала, что сосед не выходил из квартиры неделю. «Странно, — добавила она, — я его не видела, но слышала, как он ходит. И ещё… будто кто‑то стонет у него за стеной».
Я начал замечать следы. На лестничной клетке — мокрые отпечатки босых ног, ведущие от его двери и исчезающие у мусоропровода. В подъезде появился запах — сладковатый, гнилостный, как от тухлого мяса. А однажды утром я нашёл под своей дверью кусок ткани — серый, в полоску, как свитер соседа. Ткань была влажной и липкой, будто её только что оторвали от чего‑то живого.
Ночью я проснулся от стука. Не в дверь — в стену. Ритмичного, настойчивого. Раз, два, три — пауза — раз, два. Как сигнал. Я сел в кровати. За стеной шаги ускорились. Теперь они бегали — быстро, хаотично, будто кто‑то метался по комнате. Потом стук стал громче. Он шёл не из стены, а из-под кровати.
Я опустил взгляд.
Из темноты высунулась рука — бледная, с длинными пальцами и чёрными ногтями. Она царапнула по полу и потянулась к моей щиколотке. Я отскочил, включил свет. Руки не было. Но на полу остались мокрые следы, ведущие к стене.
Утром я решил поговорить с управдомом. Тот посмотрел на меня странно:
— В 38‑й квартире никто не живёт уже пять лет. После того, как там… случилось несчастье. Хозяин повесился. Мы опечатали дверь.
— Но я его видел! — я показал на лестницу. — Вчера! Он со мной говорил!
Управдом побледнел:
— Ты уверен? Потому что ключ от той квартиры у меня. И никто его не брал.
Я побежал наверх. Дверь 38‑й была не опечатана. На ней мелом был нарисован странный символ — круг с тремя точками внутри. Я толкнул дверь.
Квартира была пустой. Голые стены, пыль на полу, никаких следов жизни. Но в центре комнаты стоял стул. На нём — банка. Стеклянная, закрытая. Внутри что‑то шевелилось — тёмное, склизкое, с множеством тонких отростков. А на стекле, изнутри, были отпечатки пальцев — будто кто‑то прижимался к стеклу изнутри и смотрел.
Я схватил банку, выбежал на улицу и разбил её о бордюр. Из осколков выползло что‑то — чёрное, извивающееся, с глазами‑бусинками. Оно зашипело и растаяло в воздухе, оставив после себя запах гнили.
Вернувшись домой, я запер дверь на все замки. Включил свет во всех комнатах. Но в зеркале, на долю секунды, я увидел его — соседа в сером свитере. Он стоял за моей спиной и улыбался. Зубы теперь были острыми, как иглы.
С тех пор я не выключаю свет. Никогда.
А ночью, ровно в 02:34, я слышу шаги. Они идут по моему потолку. И каждый раз становятся ближе.
Иногда я просыпаюсь от ощущения, что кто‑то дышит мне в затылок. Оборачиваюсь — никого. Но подушка влажная. И на ней — отпечаток ладони с длинными пальцами.
И самое страшное?
Сегодня утром я заметил, что моя улыбка в зеркале стала слишком широкой.
А зубы — слишком острыми.