Мы жили в военном городке посреди леса. Зимой деревья стояли по струнке, как солдаты на плацу, и сугробы наметало такие, что из штаба до клуба протаптывали тропинки, словно траншеи. Отец уходил затемно, возвращался затемно, пахнущий бензином и морозной кожей ремней. А двадцать третьего февраля было особенным — в этот день он принадлежал не службе, а нам. Только тогда этот праздник назывался по-другому. Не так, как сейчас.
За несколько дней до праздника в клубе начиналась суета. Клуб — кирпичный, двухэтажный, с выцветшими знамёнами за сценой, плакатами с уставом и строевой подготовкой, портретами в рамочках. Мамы наши, жёны офицеров, шили нам какие-то немыслимые наряды для танца, разучивали с нами стихи. Я помню запах кулис — пыльный, тёплый, с ноткой грима и столярного клея от декораций. Мы, девчонки, репетировали танец и песню. А мальчишки, будущие защитники, готовили сценку про пограничников с собакой, где собаку изображал чей-то лохматый двортерьер Дружок.
В день праздника мы надевали парадную форму — коричневые платья с белыми фартуками, вплетали в косички белые банты, огромные, как чайки. И конечно - пионерский галстук . Отец надевал парадный китель, мама надевала своё лучшее платье, и мы шли через лес, по расчищенной дорожке. Мороз щипал щёки, а в воздухе висел запах предвкушения чуда.
В клубе было набито битком. Офицеры в золочёных погонах сидели в первом ряду, строгие, пахнущие тройным одеколоном. Жёны поправляли причёски. Дети шушукались за кулисами, тряслись от волнения. А когда открылся занавес и мы, в своих пионерских галстуках, спотыкаясь от софитов, начали читать стихи про доблесть и отвагу, я видела в третьем ряду отца. Он сидел прямо, как палка, но глаза его… В них была такая гордость, что у меня внутри всё замирало. После каждого выступления хлопали так, что, казалось, с деревьев за окном осыпается снег.
Потом был концерт для нас — приезжали какие-то настоящие артисты. Помню, как мы с подружками бегали в буфет за лимонадом, а взрослые выпивали в фойе за здоровье защитников, и мамин смех звенел колокольчиком.
А вечером, когда зажигались в окнах жёлтые квадраты и лес затихал, мы шли домой через сугробы. От отца пахло праздником — чуть-чуть спиртным, чуть-чуть одеколоном и бесконечной любовью. И я, маленькая, чувствовала себя самым защищённым человеком на свете, потому что за спиной у меня был не просто лес, а целая военная часть, где каждый мужчина — защитник. И папа.
Сейчас, когда смотрю на эти старые фотографии, на ту же сцену с пыльными кулисами, на эти лица, такие молодые и счастливые, мне кажется, что тот морозный воздух, смех и гордость до сих пор живут где-то внутри. И никакой другой праздник не сравнится с тем, детским, среди леса и сугробов.
P.S. ... Сейчас та военная часть уже не существует. Как и не существуют та страна и тот праздник. Вот современные фотографии оттуда... из гарнизона моего детства ... Мне жаль...
