Я сидела, и сжимала в руках бокал с шампанским и улыбалась так, что свело скулы. Свадьба была красивая. Дорогой ресторан, море цветов, тамада, который шутил ровно настолько, чтобы не обидеть ни одну из сторон. Невеста в пышном платье сияла, жених смотрел на неё с обожанием. Всё как полагается. Только жених был моим мужем. Бывшим. Уже полгода как бывшим.
Мы прожили с Кириллом семь лет. Семь лет, которые закончились в один день, когда я пришла с работы пораньше и застала его в нашей спальне с нашей общей знакомой. Он собирал чемодан ещё до того, как я успела что-то сказать. Собрался и ушёл. Развод был быстрым и злым, как укус осы.
А теперь он женился на ней. Сидел за столом молодожёнов, гладил её руку и улыбался той самой улыбкой, от которой у меня когда-то подкашивались ноги.
Зачем я пришла? Подруги сказали: «Ты должна! Чтобы все видели, что ты выше этого. Чтобы он понял, что потерял». Мама говорила: «Не ходи, только душу травить». Я не послушала. Я надела лучшее платье, сделала идеальный макияж и пришла с гордо поднятой головой.
Всё было хорошо ровно до того момента, пока не объявили первый танец молодых.
Они вышли в центр зала, заиграла музыка. И тут я узнала мелодию. Это был наш с ним танец. Тот самый вальс, под который мы кружились на нашей свадьбе семь лет назад. Та же песня. Те же слова. Та же проклятая музыка.
Я смотрела, как он кружит её в таком же ритме, как когда-то кружил меня, и чувствовала, что задыхаюсь. Бокал хрустнул в моей руке. Шампанское потекло по пальцам, официантка бросилась убирать, а я сидела и не могла пошевелиться.
Ко мне подсела какая-то женщина. Лет пятидесяти, в скромном синем платье, с тёплыми усталыми глазами.
— Тяжело, да? — спросила она тихо.
Я хотела соврать, но вдруг поняла, что не могу. Только кивнула.
— Я мать невесты, — сказала она. — И я знаю, что он сделал тебе. Она не рассказывала, я сама узнала. Соседка общая есть, язык без костей.
Я замерла. Сейчас она встанет и уйдёт. Или скажет что-то злое. Или позовёт охрану.
Она не ушла. Она взяла мою разбитую ладонь в свои руки, тёплые и мягкие, и сказала:
— Дочка, я не знаю, как у них сложится. Может, он исправится. Может, нет. Но ты здесь сидишь, такая красивая, такая живая, и убиваешься по человеку, который тебя не заслужил. Посмотри на него. Он счастлив. А ты?
Я посмотрела на Кирилла. Он действительно был счастлив. И впервые за долгое время я увидела это не как удар под дых, а просто как факт. Он есть. У него своя жизнь. А у меня своя.
— Поехали домой, — сказала женщина. — Я такси вызову. А завтра начнёшь жить. Обещаешь?
Я кивнула. Мы вышли из ресторана, сели в машину. Я назвала адрес. А когда такси тронулось, я разрыдалась. Впервые за полгода. Не по нему. По себе. По той дуре, которая потратила семь лет и ещё полгода своей жизни на то, чтобы доказывать что-то пустоте.
Дома я вымыла лицо, разобрала сумку и нашла в ней салфетку, на которой чужой матерью было написано: «Ты сильная. Я знаю. Просто поверь».
Я поверила. Через месяц я уволилась с ненавистной работы. Через три встретила Сергея. А через год мы расписались в том же загсе, где когда-то расписывались мы с Кириллом. Только музыка была другая. Наша.