Тридцать лет брака, это, считай, вся сознательная жизнь, прожитая плечом к плечу, протоптанная одной тропой от общаги до своей двушки. Валентина, женщина с непростым характером, который, впрочем, за три десятилетия стал для мужа привычным, именно так и считала. Она и Гена, прошли огонь, воду, и медные трубы дефицита девяностых, и безденежья нулевых. Вырастили дочку, выучили, проводили в город-миллионник. Думали, что теперь-то заживут для себя, внуков понянчат.
Ан нет, не сложилось.
Года два назад Геннадий Петрович, всю жизнь проработавший на заводе фрезеровщиком, на пенсию вышел. Не сказать, чтоб она была большая, но на жизнь хватало, да и Валентина ещё работала в ЖЭКе, чтоб не киснуть дома. Гена же дома затосковал. Он всегда был мужиком рукастым, а тут руки приложить стало некуда. Тоска зеленая. И тогда он вспомнил о своем старом «жигуленке», копейке ржавой, что стояла в кирпичном гараже неподалеку. Реанимация «Ласточки», как он её называл, стала смыслом его существования.
— Ты бы хоть пылесосом по квартире прошелся, — ворчала Валентина, глядя, как муж после обеда натягивает промасленные штаны. — А то бежит в гараж, а дома розетка который месяц болтается.
— Завтра сделаю, Валь, — отвечал Геннадий и скрывался за дверью.
— ужинать придешь? — кричала она вдогонку, но дверь уже хлопала.
Валентина вздыхала, махала рукой и шла на кухню. Лучше в гараже, думала она, чем где-нибудь еще. Мужики в его возрасте, как дети. Им нужен свой угол, свои игрушки. Пусть лучше с друзьями бутылку глушит, чем налево бегает. Насмотрелась она на подруг, которых мужья под шестьдесят бросали ради молодых вертихвосток. Гена не такой, надежный, как шкаф. Хоть и зануда.
Но в последние полгода Гена стал пропадать не просто каждый вечер, а до ночи. Когда возвращался, от него не пахло ни бензином ни перегаром. Валентина пытала мужа с пристрастием:
— Что делал?
— Да с Коляном, с Санычем, движок смотрели, — бурчал Геннадий, отводя глаза. — Чего ты привязалась?
Она замечала, что из дома стали пропадать вещи. Сначала старая шуба из овчины, которую она выкинуть собиралась. Гена сказал, что мыши погрызли, выбросил. Потом исчезла её любимая пиала, стопка постельного белья, старого, но крепкого. Валентина недоумевала, но Гена стоял на своем: всё на помойке. Она верила с трудом, но спорить уставала. Работа, готовка, уборка — сил на тотальный контроль не оставалось.
Развязка наступила в конце ноября. В тот вечер Геннадий ушел особенно быстро, даже чай не допил. А к одиннадцати вечера зарядил ледяной дождь, ветер завыл в трубе, а Валентину вдруг накрыло острое, до зубного скрежета, чувство обиды. Сидит одна в четырех стенах, телевизор бормочет, а он там, в гараже, с мужиками ржет. Трубку, гад, не берет. Она набрала раз, другой, третий — абонент недоступен.
— Ну, погоди у меня, — прошипела она, натягивая пуховик прямо поверх халата и всовывая ноги в старые сапоги. — Я тебе покажу «не доступен».
Гаражи находились в пяти минутах ходьбы, за домом. Старенькие, кирпичные, с проржавевшими воротами. Подходя к Гениному боксу, она замедлила шаг. Изнутри, сквозь щели, пробивался тусклый свет и, что странно, играла музыка — какая-то блатная, про «Владимирский централ». И смех. Не басовитый мужицкий гогот, а жиденькое хихиканье.
Валентина Ивановна рванула на себя тяжелую дверь и влетела внутрь, раскрыв рот для сокрушительной тирады.
И замерла.
То, что предстало её глазам, было не описать словами.
Это был уже не гараж. Это был вертеп. Притон, будуар.
На забетонированном полу, там, где раньше было масляное пятно, теперь лежал ворсистый ковер. Валентина Ивановна узнала его — это был «ташкентский», с оленями, который она три года назад на помойку выносить собиралась, но Гена сказал, что на дачу заберет. Забрал, значит. Стеллажи были занавешены шторками в цветочек, в углу стояла старая кушетка, накрытая байковым одеялом, а у самодельного столика, сделанного из бочки, сидело НЕЧТО.
Существо женского пола, на вид от тридцати до бесконечности. Лицо отекшее, серое, с красными прожилками на щеках, глаза мутные, как у вареной рыбы. Голову венчал пучок сальных, нечесаных волос, перетянутый аптечной резинкой. Передние зубы отсутствовали, отчего улыбка у существа была специфическая, подзаборная. На плечи был накинут розовый махровый халат, совершенно новый, с дурацкими перьями по воротнику — Валентина Ивановна таких и в магазине не видела. Существо это, это чудо в первях, сидело, свесив ноги, и уплетало за обе щеки что-то из эмалированной миски. Валентина Ивановна с ужасом опознала в содержимом свои котлеты, которые она жарила на три дня вперед.
А рядом с этим чудом, на корточках, сидел её Гена. Её Геннадий Петрович, отец её ребенка. И он, в тазу с водой, бережно намыливал ногу этой... этой... И массировал! Пальцами растирал каждую грязную пятку!
— Ты что тут устроил, старый кобелина?! — заорала Валентина голосом, от которого, казалось, зазвенели железные листы на воротах. — Это кто?!
Существо поперхнулось котлетой и захихикало пьяненьким смехом.
— Ой, Гена, матка пришла... Боюся я её...
Геннадий Петрович выпрямился. Он не выглядел испуганным или виноватым. Выпятил грудь, расправил плечи и посмотрел на жену с таким выражением, с каким революционер-подпольщик смотрит на жандарма.
— Не ори, Валя. Ты чего врываешься? Познакомься, это Зоя. — Он кивнул на чучело. — У нее жизнь трудная, несчастная. Я её на контейнерной площадке нашел, возле мусорки. Она замерзала, голодная была, чуть собаки не загрызли. Я её приютил, обогрел. В баню свозил, вот халат купил.
— В баню?! — взвизгнула Валентина Ивановна. — Ты её в баню водил?! Мочалкой моей тер?! Ты, старый пень, у тебя крыша поехала совсем?
— А что такого? — Геннадий Петрович даже не думал смущаться. — Человеком надо быть. Ты вот сидишь в своей чистоте, а кругом люди страдают. А Зоя добрая, ласковая, не то что ты. Она меня понимает. Я с ней чувствую себя мужчиной.
Тут Валентина заметила, что на Зое, помимо халата, болтается её, Валентины, крепдешиновый платок, который она ещё в девяностых покупала.
— Ах ты ж, гнида! — Валентина Ивановна заметалась по гаражу в поисках тяжелого. Взгляд её упал на стеллаж, где в ряд стояли банки с закатками. Она схватила трехлитровую банку с солеными помидорами.
— Я тебя, пас.куду, сейчас убью! И тебя, мразь, убью!
С диким ревом она запустила банку в Зою. Зоя, взвизгнув, проворно, как таракан, шмыгнула под кушетку. Банка со свистом пролетела мимо, врезалась в стену и взорвалась фонтаном томатного сока, осколков и помидоров, забрызгав занавеску в цветочек.
Геннадий Петрович бросился на жену, выхватил у неё из рук вторую банку, и, схватив за плечи, вытолкал её в дверь.
— Убирайся отсюда! — заорал он, багровея лицом. — Дура старая! Истеричка! Зоя ребенка скинет!
— Какого ребенка? — опешила Валентина Ивановна, пытаясь отдышаться на мокром снегу.
— Зоя беременная! — выпалил Геннадий и с грохотом захлопнул дверь перед носом жены. — У меня наследник будет! Сын!
Валентина Ивановна стояла под ледяным дождем, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег. В голове стучало: «Беременная... Бомжиха беременная от моего Гены... Наследник...».
Домой она пришла сама не своя. Сняла мокрый пуховик, села на табуретку и просидела так минут двадцать. Потом встала, прошла на кухню, достала из аптечки пузырек с валерьянкой и, не разбавляя, выпила его залпом, как водку. Горькая жидкость обожгла горло. Она легла на диван, уставилась в потолок и пролежала так до утра, вздрагивая от каждого шороха.
Утром, часов в девять, явился Геннадий Петрович. Он был собран, молчалив и деловит. Не глядя на жену, прошел в комнату, достал с антресолей старый баул и начал методично скидывать в него свои вещи: треники, носки, майки, запасную бритву.
— Ты куда это собираешься? — спросила Валентина Ивановна осипшим после валерьянки и бессонной ночи голосом.
— К Зое переезжаю, — не оборачиваясь, ответил Гена. — В гараж. Пока квартиру не разменяем, я там жить буду. А ты тут сиди, в своей чистоте.
— Ты с дуба рухнул? — Валентина Ивановна встала, кутаясь в халат. — Ты посмотри на себя! Тебе под семьдесят! А она кто? Она бомжиха! Она, может, больная вся! Она тебя обирает!
— Не смей так о Зое! — рявкнул Гена, резко поворачиваясь. В глазах его горел фанатичный огонь. — Она не испорченная, как вы все. Она чистая душой. Ей от меня ничего не надо, кроме любви. А вы, бабы, только деньги и квартиры делите.
— Какие квартиры?! — Валентина Ивановна даже растерялась от такой наглости. — У нас двушка! Ты что разменивать собрался? На что? На гараж и палатку для твоей Зои?
— А хоть бы и так, — уперто заявил Гена. — Она мне сына родит. У меня наследник появится, поняла? Не то что наша дочь, которая раз в год звонит. А сын будет меня уважать, мою фамилию носить.
— Да этот сын неизвестно от кого! — взорвалась Валентина. — Может, она на помойке залетела! А ты, лопух старый, рад стараться! У неё, поди, живот от пива!
— Врёшь! — Геннадий Петрович так замахал руками, что чуть не опрокинул торшер. — Она к врачу ходила, у неё все путем. Срок небольшой, месяц всего. Мой ребенок! Я чувствую!
— Господи, да ты же дед! — всплеснула руками Валентина Ивановна. — Ты внуков должен нянчить, а ты... Нашёл, блин, мать-героиню!
— Замолчи! — заорал Гена так, что соседи за стенкой притихли. — Я сказал — жить буду в гараже! Квартиру будем делить! Я адвоката найду.
— Ах ты, козёл старый! — Валентина кинулась на него с кулаками, но Гена ловко увернулся, схватил баул и, хлопнув дверью, вышел вон.
Началась новая жизнь. Жизнь, разделенная на «до» и «после» бомжихи Зои.
Первые дни Валентина Ивановна ходила как в воду опущенная. Дочке звонить было стыдно — что ей скажешь? Папа бросил нас ради бомжихи? Смехота и позор. Она просто перестала выходить из дома, боялась встретить кого-то из соседей. По ночам она пробиралась к гаражам. Там горел свет, иногда слышалась музыка. Там, в её ковре с оленями, на её кушетке, её муж ублажал эту опустившуюся женщину. От этой мысли Зою мутило.
Геннадий же, напротив, расцвел. Он перестал сутулиться, ходил теперь по двору гоголем, в начищенных до блеска ботах, с пакетами из магазина. Он даже пенсию получать ходил с гордо поднятой головой. А через неделю Валентина Ивановна собственными глазами увидела Зою. Та, закутанная в пуховый платок, ковыляла под ручку с Геной в местную аптеку. Живот у неё не выпирал, но шла она, высоко задрав подбородок, как барыня.
В этот момент Валентина поняла — так просто это нельзя оставить. Нужно бить врага его же оружием.
Она начала слежку. Аккуратно, по вечерам, она пробиралась к гаражам и подслушивала. О чем они говорят? Оказалось, говорят они много и, судя по всему, Геннадий кайфовал от этого.
— Зоинька, ты кушай, кушай, — сюсюкал он однажды вечером, голос его был слышен даже через закрытую дверь. — Тебе сейчас для ребеночка силы нужны. Я тебе курочки принес, ножку. Грызи.
— Ой, Гена, ты мой золотой, — тянула Зоя гнусаво. — А можно мне ещё пивка? Чего-то хочется кисленького.
— Не, Зой, пивко нельзя, — строго говорил Гена. — Вот сок пей. Я яблочный купил.
— А чего он невкусный такой? — капризничала Зоя. — Ты бы лучше денег дал, я бы сама сходила, чего захочется.
— Денег? — Гена, видимо, колебался. — Ну, сходи завтра, только недолго. И не пей ничего, слышишь!
Валентина поняла тактику. Зоя была не так проста. Она была с вполне конкретными материальными запросами. Но главный козырь был впереди.
Случай помог Вале через две недели. Она стояла в очереди в местном магазине, и вдруг услышала знакомый гнусавый голос. Зоя, одетая в приличный, хоть и безвкусный, пуховик, набирала продукты в корзину. И говорила по телефону, не стесняясь.
— ...Да не ори ты, Леха, говорю тебе, дело верное. Старый хрыч совсем ку-ку. Квартиру обещал разменять, деньги таскает каждый день... А что живот? Да какой там живот, типа рано еще. В баню меня водит, старый пень. Я ему насчёт «беременности» наплела с три короба... Он и растаял. Жениться хочет. А я что? Я не против, пока деньги есть. А там видно будет... Да не боись, в загс мы не пойдем, он с женой не разведен ещё. Главное — квартиру разменять...
У Валентины подкосились ноги. Так вот оно что! Никакой беременности нет! Афера чистой воды! Зоя-то, оказывается, еще и не одна — какой-то Леха на том конце провода, видимо, сожитель или браток, который её надоумил. Бомжиха, просто использует Гену, высасывает из него деньги, а он, дурак, и рад стараться.
Валентина выскочила из магазина, забыв про покупки. В голове созрел план. Нужно доказать Гене всю правду. Не словами, а фактами. Но как?
Она стала ждать вечера. Вечером Гена, как обычно, повел Зою на прогулку — по бульвару туда-сюда, чтоб народ видел, какой он счастливый. Валентина, нацепив темные очки и старую шапку, пошла следом на расстоянии. В какой-то момент Зоя скрылась в подъезде какого-то дома. Гена остался ждать на улице, нервно куря.
Тут-то Валентина и подошла к нему.
— Ну что, Ромео, ждешь свою Джульетту?
Геннадий Петрович вздрогнул, обернулся и скривился, узнав жену.
— Ты чего ходишь за мной? Шпионишь? Отстань, Валька. Жизнь у меня теперь своя. Иди, живи как хочешь.
— А я тебе дело хочу сказать, — спокойно, на удивление спокойно сказала Валентина Ивановна. — Только ты послушай. Твоя Зоя не та, за кого себя выдает. Она не беременна. Я сама слышала, как она по телефону говорила.
— Ах ты, змея! — зашипел Гена. — Клеветать на Зою? Она святая женщина! Вон, недавно, говорит, шевеление почувствовала! Уходи, пока я тебя не прибил!
— Дурак ты старый! — не выдержала Валентина Ивановна. — Она тебя использует! У неё есть мужик, Леха! Я слышала своими ушами! Она про квартиру твою говорит! Про деньги!
— Ври больше! — Гена развернулся и пошел прочь.
Валентина Ивановна поняла — бесполезно. Он влюблен по уши. Ей нужны доказательства, железные, неопровержимые.
И они нашлись.
Через несколько дней Валентина, пересилив себя, пошла в гаражный кооператив. Не к Гене, а к соседям. Среди гаражников был старый друг Гены, дядька лет семидесяти, по прозвищу Кузьмич. Он давно морщился на эту историю и жалел Валентину. С ним она и поговорила.
— Кузьмич, выручай. Подкарауль, кто к ней приходит. Я чувствую, не одна она.
Кузьмич, мужик старый, но боевой, согласился. И уже через три дня принес новости.
— Валь, я видел. Вечером, как твой Генка в магазин побежал, к нему в гараж мужик какой-то шмыгнул. Лет сорока, рожа битая, в спортивном костюме. Сидели там, ржали, потом этот мужик вышел. А Генка так и не узнал.
— Спасибо, Кузьмич, — прошептала Валентина Ивановна. План созрел окончательно.
В субботу вечером Геннадий накрыл в гараже «романтический ужин». Занавесочки постираны, коврик пропылесосен, на столике из бочки — салат оливье, бутылка лимонада и конфеты. Зоя сидела на кушетке, выпятив живот, и картинно держалась за поясницу. Гена суетился вокруг неё, подкладывая салфетки.
— Тебе удобно, Зоинька? Может, чайку?
— Ой, Геночка, не хочу я чайку, — капризно протянула Зоя. — Ты бы лучше сбегал за пивом. Организм просит.
— Ну, Зоя, — заколебался Гена. — Врачи же говорили...
— Да плевать я хотела на твоих врачей! — вдруг грубо рявкнула Зоя, но тут же спохватилась и снова засюсюкала: — Я же для ребеночка стараюсь, ему хочется. Сбегай, миленький, я тут посижу, тебя подожду.
Геннадий, как послушная собачонка, схватил куртку и выбежал из гаража. Едва его шаги стихли, Зоя мгновенно преобразилась. Она разогнулась, достала из-под кушетки початую бутылку дешевого вермута и закурила, пуская дым в потолок.
Дверь распахнулась, но вошел не Гена.
Ввалился мужик в спортивном костюме, с небритым лицом и мутными глазами — тот самый Леха. Зоя не удивилась.
— Ну чё, долго мне еще одному париться? — с порога заявил он, плюхаясь на кушетку и хватая со стола бутерброд. — Этот старый хрыч меня уже достал. Когда квартиру разменяет?
— Спокойно, Леха, — Зоя затянулась сигаретой. — Всё идет по плану. Он уже к нотариусу ходил, документы собирает.
— А с бабой его что? — Леха кивнул в сторону выхода. — Она согласна?
— Да та дура сидит, ноет, — хмыкнула Зоя. — Она уже сдалась. А Геночка мой, он же у меня вот где, — она сжала кулак. — Скажу прыгать — прыгнет. Думает, я ему богатыря выношу. Ха!
Они заржали оба, довольные собой. Леха потянулся к Зое, обнял её за плечи, и тут дверь с грохотом распахнулась.
На пороге стоял Геннадий Петрович.
Без пива. С побелевшим лицом и трясущимися губами. Он всё слышал. Каждое слово. Он даже не заметил, как выронил ключи, как вернулся и замер у двери, слушая этот спектакль.
— Геночка... — Зоя попыталась вскочить, но Леха остался сидеть, нагло усмехаясь.
— Заходи, папаша, — сказал он. — Присаживайся. Разговор есть.
Гена стоял, вцепившись в дверной косяк, и молчал. Страшная тишина повисла в гараже, пахнущем водкой и сигаретами. Он переводил взгляд с Зои на Леху и обратно. Его трясло мелкой дрожью.
— Ты... — выдавил он наконец, глядя на Зою. — Ты всё врала?
— А ты думал, — Зоя вдруг перестала изображать голубку. Она сплюнула на пол и посмотрела на него с презрением. — Думал, молодой бабе нужен старый пень? Деньги мне нужны, понял, дурак? Квартира. А любовь твоя... — она скривилась. — Мне от неё ни жарко ни холодно.
Геннадий Петрович покачнулся. Схватился рукой за стеллаж, но промахнулся и со всего маху грохнулся на бетонный пол, прямо лицом вниз. Ударился головой о бочку и затих.
Зоя и Леха переглянулись.
— Чё это он? — испуганно спросила Зоя.
— Да вставай, старый, не валяй дурака, — Леха пнул Гену ногой. Но Гена не шевелился.
Тут Зоя заорала. Заорала так, что, наверное, в соседних гаражах услышали. Подбежала, перевернула его — а лицо у Гены синее, глаз открыт, но не моргает. И не дышит.
— Ты чё наделал?! — завопила она на Леху. — Ты его убил!
— Я его даже не трогал! — заорал тот в ответ. — Сам упал!
— А нам теперь что делать?! — Зоя заметалась по гаражу. — Менты приедут — что мы скажем? Что я его полгода за нос водила?!
— Сматываться надо, — решил Леха. — Быстро.
Они выбежали в ночь, даже не оглянувшись. Даже свет не погасили.
Утром Валентина проснулась от странного чувства. Тишина была какая-то нехорошая. Она оделась и, сама не зная зачем, побрела к гаражам. Дверь была приоткрыта. Она толкнула её и застыла.
Гена лежал на полу. Рядом валялись окурки, пустая бутылка. На столике остывал салат.
Валентина Ивановна закричала, прикрыв рот рукой. Потом медленно подошла, присела рядом на корточки и закрыла мужу глаза дрожащей рукой.
— Гена... — прошептала она. — Глупый ты мой... Дурак старый...
Потом она встала, подняла ковер с оленями, и аккуратно укрыла им мужа.
Полицию вызвали соседи-гаражники. Приехали, составили протокол.
В морге Вале сказали, инфаркт. Сердце не выдержало.
Зою и Леху нашли через неделю в соседнем районе, когда они пытались продать Генину магнитолу и его обручальное кольцо. Их взяли за краденое, но к смерти Гены они, по закону, оказались непричастны.
Валентина хоронила мужа. Из города приехала дочь, постояла у гроба, покачала головой, но ничего не сказала. Только обняла мать и заплакала.
Гараж Валя продала. Ковер с оленями выкинула на помойку — туда, откуда Гена привел Зою. Деньги положила на книжку, будущим внукам.
А через месяц она увидела в окно, как к помойке подходит какая-то фигура в рваном пальто, копается в баках, что-то ищет. Валентина Ивановна вздрогнула, пригляделась — нет, показалось. Просто очередная несчастная.
Она отвернулась от окна и пошла в комнату перебирать старые фотографии. На одной из них, тридцатилетней давности, смеялись двое — молодые, счастливые, с маленькой дочкой на руках. Она долго смотрела на снимок, провела пальцем по пожелтевшему краю и тихо сказала в пустоту:
— Эх, Гена, Гена... Ну почему ты не мог просто гайки крутить?