Продолжение истории. Ссылка на начало - в конце рассказа.
Часть 4. Спасение из Тайги
Меня спасла случайность. Вернее, человек, который в случайности не верил. В город приехала любимая тётка, младшая сестра моей матери, Надежда. Из нашей таёжной деревни. В отпуск. Решила зайти к племяннику-начальнику, у которого уже однажды гостила. А увидела то, что увидела. Надя всего на семь лет старше меня. Между нами доверительные отношения. Я ей всё рассказал. Как мог. Она не стала читать нотации. Взяла меня за руку, как маленького, и сказала: «Поедем домой». Я был слишком слаб, чтобы сопротивляться...
Надежда привезла меня в таёжную деревню на исходе сил, когда во мне шевелилась уже только одна мысль — найти способ покончить с этим навсегда. Но меня привезли не умирать. Надя отвела к знахарке. Приземистая изба бабы Нюры стояла на отшибе, на краю лесной прогалины. И пахло древнее строение не сказкой, а суровой реальностью: сушёными травами, печным дымом, землёй и еще чем-то неизвестным.
Сама баба Нюра была не колдуньей из страшилок, а народной целительницей, скорее суровым хирургом из того мира, от которого в советские времена отказались, предпочли забыть. Очень пожилая женщина, невысокая, сухонькая, жилистая, с тёмными глазами. Она молча усадила меня на старый табурет, встала напротив и начала смотреть. Не на меня — сквозь меня. Минуту, другую. Тишину в избе нарушал только треск поленьев в печи.
А потом взяла мою ладонь, не глядя на линии, а будто взвешивая её, ощущая тяжесть того, что ко мне прилипло.
— Ага, вот она, гадюка, — констатировала без эмоций, отпуская руку. —Суккубиха.
Я, оглушённый этой простотой, только хрипло выдавил: «Что?..»
— Демоница, — перевела она, вставая и направляясь к полке с банками и свёртками. — Дух блудный. Та самая, что к тебе является. И будет являться, пока не высосет из тебя всё до конца, как падальщик. Которая лучше всех, да?
Я молча кивнул. Впервые кто-то назвал ЭТО вслух не как бред, а как диагноз. Точный и беспощадный.
— Она не женщина, — продолжала знахарка, насыпая в глиняную миску чего-то горько пахнущего. — Женщина — это тепло, жизнь. А это — морозная пустота, бездонная дыра. Питается соками твоими, светом души, силой мужской. Но ты для нее не любовник, а всего лишь пища. Пока не кончишься.
— Я думал, схожу с ума, — признался, и в горле запершило.
— И сходишь, — равнодушно согласилась она. — Это и есть сумасшествие — когда в тебе двое. Ты да она. Её воля крепчает — вот ты и пьёшь, и на петлю глаза косить начинаешь. Это она гложет, на ухо шепчет.
— Можно… это вылечить? — вопрос вырвался сам, детский, наивный.
— Не лечат такое, — она хмыкнула, ставя миску на стол. — Отсекают. Как гнилую ветвь. Завтра утром будем дело делать. Силой не моей, а своей отрекаться будешь. Понял? Я нитку перережу, а ты потом — духу тому в лицо плюнь, вслух откажись. Скажешь «Уходи. Я отрекаюсь от тебя». Будет тяжело. Она будет много чего обещать, и стращать будет. Справишься?
— А если нет? — спросил я, уже зная ответ.
Она повернулась, и её ледяной взгляд впился в меня.
— Тогда сгниешь быстро. Сначала душа, потом тело.
Ритуал начался до рассвета, в тот час, когда ночь уже не властна, а день ещё не наступил — время, по словам знахарки, когда тонкие грани истончаются. В горнице не было ни театральных теней, ни завываний ветра. Была лишь сосредоточенная, тяжёлая работа.
Баба Нюра усадила меня на табурет в центре комнаты. «Держи в голове, как она приходила. Детально. Не проговаривай, просто помни». Сама приготовила необходимое: чашу со святой водой, кусок белого мела и три восковые свечи. А потом начала обходить меня медленным, мерным шагом, читая заговор — слова старые, тягучие, режущие слух своей несовременностью. Вместе с ними на меня брызнули капли святой воды, от которых я вздрогнул, будто меня ударили током. После этого провела по полу вокруг меня линию мелом — замкнутый круг, скрипящий, белый. А на эту линию, в равных промежутках, поставила и зажгла свечи. Пламя заколебалось, не давая яркого света, но отбрасывая на стены наши огромные, неспокойные тени.
Затем взяла сухой пучок полыни. Поднесла его к свече, он вспыхнул ярким, горьким пламенем на мгновение, и она тут же задула, оставив тлеть. Плотный, едкий дым потянулся сизой струёй. Она направила этот дым на меня, водя тлеющим пучком перед моим лицом, грудью, спиной, и начала читать другой заговор. Слова были уже иные — не об отсечении, а об охлаждении. «Где горечь, там сладости не будет…» — ловил я обрывки фраз. Дым полыни въедался в лёгкие, горький и пьянящий, вызывая лёгкое головокружение. И в этой горечи была странная сила — сила отрицания, отказа, неприятия.
Наконец, она потушила тлеющую полынь прямо в оставшейся святой воде. Шипение было негромким, но окончательным. Размешала пепел в воде, превратив её в мутную, серую жидкость. Этой жидкостью она трижды окропила меня — в темя, в грудь, в спину. Каждая капля будто прожигала одежду, достигая кожи холодным, но очищающим жжением.
И тут во мне что-то сдвинулось. Не сразу, не с грохотом, а как будто огромная, невидимая присоска, впившаяся в солнечное сплетение, вдруг потеряла вакуум и с тихим хлюпающим звуком отлипла. Я согнулся пополам, и меня вырвало. Не пищей, а чем-то чёрным, вязким и невероятно вонючим, будто из меня вышла сама материализованная гниль. После этого я рухнул на пол, и меня накрыла волна такой животной, всепоглощающей усталости, что я провалился в пучину сна. Не в кошмар, а в чёрное, бездонное, тихое ничто. Первый раз за последние месяцы.
Я очнулся уже при ярком дневном свете. Тело ломило, будто после побоев, но в голове была… тишина. Не пустота, а именно тишина. Отсутствие фонового шепота, того леденящего присутствия на краю сознания.
Баба Нюра сидела за столом, пила чай. Увидев, что я открыл глаза, просто кивнула.
— Оторвала. Но шрам остался. Дыра, куда она пролезла.
Старушка подошла ко мне, дала в руки небольшой холщовый мешочек, туго набитый.
— Это тебе. Полынь сушёная, коренья горькие. Держи под подушкой или у изголовья. Они оберегать будут, сознание усыплять не дадут. Меняй раз в месяц, старые — сожги.
Потом достала из ларца тёмный, отполированный временем камень, похожий на агат, на кожаном шнурке.
— И это носи. Не снимай. Камень — не украшение. Этот — страж. От тварей тонких.
Она зажгла в маленькой глиняной плошке сухую траву, и по избе поплыл терпкий, запах розмарина и чего-то цитрусового.
— Дом этим дымом окуривай. Или каплю масла апельсинового в воду для умывания. Запахи эти им, паразитам, противны. А тебе — покой дадут.
Она посмотрела на меня строго, почти сурово.
— Всё это — подпорки, стены. Но фундамент тебе самому предстоит ставить. То, что в тебя вползло, заполнило брешь. Брешь в духе. Моими травами её не залатаешь. Поедешь в город — найди церковь. Любую. Зайди. Стой. Ищи, во что верить можно. Потому что не найдёшь — она вернётся. Или того хуже — найдёт тебя кто-нибудь пострашнее. Голодный на пустоту всегда найдётся.
Её слова не звучали как угроза. Это был факт. Закон того мира, за краешек которого я зацепился. Я взял мешочек, надел камень на шею — он упал на грудь прохладной, твёрдой тяжестью. Это был не магический артефакт, а инструмент. Первое оружие в долгой войне за возвращение себя.
Часть 5. Долгая дорога назад
Дорога назад оказалась в сто раз длиннее дороги на дно.
Мои тело, здоровье были разрушены. Тремор рук, бессонница, панические атаки в замкнутом пространстве. Я боялся ночи. Заново учился есть, спать, жить. Месяц я гостил у Надежды в деревне, рубил дрова, носил воду. Физический труд стал молитвой. Потом переехал в город.
В церковь пошёл не от веры, а от отчаяния. Как на последнюю процедуру. Стоял на службе, ничего не понимая. Но когда на исповеди я стал вываливать эту гниль — про блуд, про отчаяние, про демона — священник, немолодой, с умным лицом, сказал: «Блудный дух — он и есть блудный дух. Ты принял его в свой дом, в своё тело. Теперь надо выметать. Молиться. Жить». И дал мне правило — читать молитвы каждый день.
По совету того же священника я нашёл специалиста, который работал с зависимостями и не боялся слова «одержимость». Мы разбирали мою жизнь, как часовой механизм. Искали где появилась первая трещина? Почему мне потребовался этот запредельный кайф? Это было не просто, тяжело. Как ковырять скальпелем в незажившей ране.
Друг из Питера, Саня, святой человек, нашёл мне удалённую подработку. Я научился снова смотреть людям в глаза. Извинился перед теми, перед кем мог.
Прошло три года. Я не стал прежним Сергеем. Он умер на съемной квартире. Я стал другим. Работаю в небольшой фирме. Живу скромно. Иногда встречаюсь с женщиной. Это тепло, простота, доверие. И это дороже всех безумных восторгов прошлого.
Эпилог. Предупреждение
Иногда, глубокой ночью или в момент дикой усталости, я чувствую на краю сознания — холодный ветерок иного мира, щемящую тоску по тому безумию.
Раньше я боялся этих моментов. Теперь просто останавливаюсь. Делаю глубокий вдох. И говорю вслух, в пустоту комнаты: «Нет. Я выбираю жизнь. Я выбираю свет. Я отрекаюсь от тебя снова и снова».
И тьма отступает. Пока что.
Так что слушайте, мужчины, гонящиеся за новыми ощущениями. Если вам в голову придёт мысль, что вам мало этого мира, что хочется чего-то поострее, потуманнее — остановитесь. Посмотрите на свою жизнь.
Потому что за тем, «потуманнее», стоит оно. И оно не подарит вам вечный экстаз. Оно подарит вечную пустоту. А вынимать себя из этой пустоты… это труд, на который не хватит и всей оставшейся жизни.
Берегите то, что имеете. Цените простые вещи: восход солнца, утренний кофе, смех друга, любовь близких, усталость после честной работы. Это — единственная реальная валюта в мире, в котором коварные демоны за вашу душу расплачиваются фальшивым золотом нереальных сновидений.
Начало читайте ЗДЕСЬ
Также читайте публикации, которые не попали в ленту:1) «Загадки времени/пространства», 2) «Призраки старинных кораблей» 3)«Тайна загадочного малорослика (начало)»
Написал Евгений Павлов-Сибиряк, автор книг 1) Шок и трепет в таёжной глуши. 2) Преодолевая страх, 3)Невероятная мистика, 4)Загадки времени/пространства, 5)Харчевня у поганых болот. Страшная история охотника Послушайте рассказы -ЗДЕСЬ и ЗДЕСЬ и ЗДЕСЬ