Повторим, что Петр одновременно любил и ненавидел Россию. Его отношение к ней, его вынужденный союз с нею чем-то был похож на супружество, на отношение мужа к жене, ибо только жену можно одновременно любить и ненавидеть. Этими чувствами, эмоциями, мало уместными при капитальном реформировании чего-либо вообще, а огромной, слабо управляемой страны, – и того менее, оказалась окрашена вся преобразовательная работа Петра. Холодной головы и плана ему недоставало.
Вообще в деятельности Петра необходимо отличать две стороны: одна – это государственное строительство и связанные с ним необходимые реформы, реорганизация армии, создание военно-морского флота, развитие промышленного производства, хотя и обслуживающего в первую очередь нужды армии и флота, но послужившего вместе с тем основой для создания в дальнейшем и гражданской промышленности; другая – его скороспелые наскоки и покушения на «дремучий» русский образ жизни, привычки быта, нравы, обычаи и понятия.
«Первая деятельность заслуживает вечной признательной, благоговейной памяти и благословения потомства». Хоть и тяжелы были для народа, для всего народа без исключения, петровские новизны: служба для дворян, рекрутчина для крестьян, усиления крепостного права, фискальный гнет, неограниченный административный произвол, одним словом, запряжение всего народа в государственное тягло, – но они были по крайней мере понятны.
Другое дело – его деятельность по «исправлению нравов» русского народа. «Этой деятельностью он не только принес величайший вред будущности России (вред, который так глубоко пустил свои корни, что досель еще разъедает русское народное тело), он даже совершенно бесполезно затруднил свое собственное дело; возбудил негодование своих подданных, смутил их совесть, усложнил свою задачу, сам устроил себе препятствия, на поборение которых должен был употреблять огромную долю той необыкновенной энергии, которой был одарен и которая, конечно, могла быть употреблена с большей пользой».
Бритье бород, немецкие чулки и кафтаны, насильственные ассамблеи, курение табаку, попойки, в коих даже пороки и распутство должны были принимать немецкую форму, искажение языка, иностранный этикет, изменение летосчисления, стеснение свободы духовенства…
Начал он, по обыкновению, с верхов, но со временем вся русская национальная жизнь была насильственно перевернута на иностранный лад. Да еще и таким образом, что иностранным формам жизни отдавалось первое, почетное место, а на русские формы накладывалась печать чего-то низкого и «подлого», как говорилось в то время.
После Петра наступили такие царствования, в которых государственные люди, правящие Россией, относились к ней уже безо всякой любви, а с одной только ненавистью, с одним презрением, «которым так богато одарены немцы ко всему славянскому, в особенности ко всему русскому».
Хочу привести еще один пример удивительного предвидения автора, тем более удивительного, что он сделал свои выводы, исходя из весьма скудных материалов, просто анализируя периодическую печать своего времени.
Начну издалека. В декабрьском номере журнала «Фома» за 2025 год помещена объемистая статья Петра Пашкова «Как понимать «Письма Баламута» Клайва Льюиса». Книга Льюиса представляет собой переписку двух бесов, старого, Баламута и молодого, Гнусика. Не входя в подробности, выдерну из статьи заинтересовавшее меня место, где старый бес-виртуоз наставляет неискушенного молодого в вопросах отвращения человеков от веры и входит в самые тонкости этих вопросов. Преступление, насилие, разврат, предательство, прямое надругательство над верой – все это, конечно, очень хорошо, хоть и примитивно по нынешним временам, но надежнее всего разрушает веру не это.
Баламут: «Твоя задача в том, чтобы приковать внимание подопечного к постоянно меняющимся чувственным впечатлениям. Учи его называть этот поток «настоящей жизнью» и не позволяй задумываться над тем, что он имеет в виду».
Само устройство современного мира с его газетами, радио, телевидением, Интренетом, соцсетями и мессенджерами (о последних Баламут еще не знал, так как Льюис написал свою книгу во время Второй мировой войны, но, без сомнения, был бы от них в восторге) приносит огромную пользу демонам; поток информации, ежесекундно обрушивающийся на человека, служит отличным защитным средством от веры в Бога. Вся эта ничего не стоящая информационная тарабарщина, которую может генерировать даже не человек, а нейросеть, служит одной цели – не допускать, чтобы человек задумывался о чем-то всерьез. Конечная цель – чтобы человек вообще перестал мыслить, а, следовательно, иметь убеждения. Ибо убеждение, простите за дидактику, может быть продуктом только мышления. А если человек имеет убеждения, то задача заморочить ему голову становится непростой даже для искушенного беса.
Возвращаемся к Данилевскому: «Самым худшим проводником убеждений должно признать периодическую печать, особенно же ежедневные газеты. Разнообразие трактуемых ими предметов препятствует сосредоточению внимания, этому первому условию приобретения какого бы то ни было убеждения. Нынче говорится о Восточном вопросе, завтра – о Люксембургском, послезавтра – об улучшении быта духовенства, потом – о системе общественного воспитания, об обрусении Западного края, о судебной реформе, затем снова возвращаются к Восточному вопросу и т. д. и т. д.»
Итак, внимание рассеяно легким чтением и отвлечено от трудного процесса мышления. Может ли таким образом образоваться у человека убеждение или, что еще менее вероятно, измениться прежнее? Никак.
Это совпадение взглядов двух мыслящих людей разной национальности, разной культуры, разного образа жизни, разных эпох, разделенных веком без малого времени, дает все-таки некоторую надежду, очень слабую, признаться, что человечество может образумиться. Само появление сегодня этой статьи – хороший знак.
Между строк. Проводя всякие нелицеприятные сравнения русского народа с иными (как правило не в пользу последних), более всего автор наезжает на Польшу. Есть, по его мнению, народы, заслужившие лишения свободы (которую всегда употребляли во зло), как заслуживают лишения свободы отдельные преступные уголовные лица. «Таковы поляки. Неисправимое отношение высших классов к низшим, неумение охранять собственную народность, – а между тем неуемное стремление угнетать другие народности, лишая их не только политической жизни, но и всякой свободы религиозной и бытовой, – смуты, производимые в соседних государствах, и, наконец, измена своему племени (славянству) – достаточно доказали неспособность поляков к государственной жизни».
Продолжение следует.