В продолжение темы замечательных качеств русского народного характера приведу еще два высказывания автора, которые очень хорошо корреспондируются с нынешним временем.
«Можно еще указать на чуждые всякой насильственности отношения как русского народа, так и самого правительства к подвластным России народам, – чуждые до такой степени, что нередко обращаются в несправедливость к самому коренному русскому народу».
Между строк. А ведь именно народ составляет существенную основу государства, самую причину его существования; сохранение народа и есть главная цель государства. Но не всякое племя способно наложить на себя государственное бремя. Племенная воля имеет слишком много прелести для первобытного человека; расстаться с ней он может только под давлением постоянно действующей причины. Тут борьбы может оказаться недостаточно – требуется зависимость. Зависимость – полезная штука для государственного строительства. Зависимость напрягает силы племени к свержению ее и приводит племя к сознанию значения народной свободы и чести, приучает подчинять личную волю общей цели. Свергнет племя с себя зависимость – может превратится в народ. Не свергнет – так и останется «этнографическим элементом» для своего угнетателя. Останками таких племен усеяна вся человеческая история.
Нынче-то кто только не пожалел народ («Денег нет, но вы держитесь»), опять же, нацпроекты, демография, то да се, а для того времени такой подход казался серьезным государственным людям, я думаю, какой-то наивной блажью. Плохо, если серьезные государственные люди по-прежнему так и думают, а трындят о «сохранении народа» чисто для блезиру, куя под шумок свое маленькое личное счастье. Не все, конечно.
Дальше еще смешнее: «Тот же характер имеет и вся внешняя политика России, также нередко к ущербу России». Кажется, что написано не полтора века назад, а гораздо, гораздо позднее.
И еще. Русский человек – человек общинный. Это факт объективный, объяснять который можно с разных позиций, и не слишком благоприятными природными условиями, требующими объединенных, общинных усилий даже для простого выживания, и свойствами особенного русского народного характера, возможно, и какими-то иными причинами. «Но хвакт остается хвактом», как говаривал дьякон Ахилла, побывавший на сослужении в столичном городе Санкт-Петербурге и набравшийся там грамотенки, – в русском народном характере имеет место огромный перевес общинного элемента над элементом личным, индивидуальным.
«Поэтому-то (внимание!), между тем как англичанин, немец, француз, перестав быть англичанином, немцем или французом, сохраняет довольно нравственных начал, чтобы оставаться еще замечательной личностью в том или другом отношении, русский, перестав быть русским, обращается в ничто – в негодную тряпку, чему каждый, без сомнения, видел столько примеров, что не нуждается ни в каких особых указаниях».
Как хорошо! Действительно, за примерами не надо ходить далеко, достаточно послушать дичь, которую несут наши бывшие соотечественники-релоканты, отъехавшие по собственной инициативе на Запад. Жаль, что не читали они Данилевского. Хотя и это чтение вряд ли бы их образумило или усовестило.
И ныне русский народ купно с примкнувшими к нему, но не растворившимся в нем, народностями и племенами стоит перед дилеммой: быть или не быть. «Исторический народ, пока не соберет воедино всех своих частей, всех своих органов, должен считаться политическим калекой». И в качестве политического калеки он просуществует скорее всего недолго, превратившись под дружным давлением «друзей» и «партнеров» в «этнографический материал» для более способных к самоорганизации и развитию народов.
Русский мир уже основательно ощипан передовой Европой. Существует пока еще Россия с примкнувшей как будто к ней Белоруссией, но какие перспективы у этого «племенного союз», что будет с ним, когда «батька» покинет этот мир или просто выпустит бразды правления из своих намозоленных властью рук? Хохлы рвутся в Европу (Украина це Европа!), хотя, как мы это уже выяснили выше, ни Украина, ни Россия Европой, в настоящем смысле этого слова, не являются, так как не прошли вместе с Европой ее исторической дорогой побед и поражений, достижений и утрат; если и примут нас или хохлов, или обоих славянских братьев вместе, в Европу, то только на правах нелюбимых пасынков; к Европе мы принадлежим только в географическом отношении.
Европейничаньеи обезнародование – эти два термина, два негладких словечка, вводит автор в своем труде. Нигде прежде я их не встречал, поэтому осторожно предположу, что их авторство принадлежит Данилевскому. Не буду в претензии, если меня кто-нибудь поправит. Хотя в немецком языке существует понятие Umvolkung– постепенное, но неуклонное размывание, уничтожение народа как общности.
Обезнародованиемназвал автор петровские реформы по части исправления подлых русских нравов.
Европейничаньемназвал автор назвал гнусную русскую привычку повторять подобно попугаям чужие слова и, что хуже, ибо и попугаи так не делали, – мысли. Как вкусившие сладкого плода от европейского древа познания деды, которые повторяли учения энциклопедистов, и культурные отцы, которые увлекались учениями германского трансцендентного идеализма. Еще хуже того есть наше неловкое балансирование перед общественным мнением Европы, которую мы тем самым признали своим судиею, перед решением которого мы трепещем, милость которого заискиваем. «Вместо одобрения народной совести признали мы нравственным двигателем наших действий трусливый страх перед приговором Европы, унизительно-тщеславное удовольствие от ее похвал».
Как будто вчера написано.
Тем не менее, такое явление как «преклонение перед Западом» (припоминаете, откуда ноги растут у этого штампа?) или, по Данилевскому, европейничанье, весьма свойственно и ныне нашей, с позволения сказать, элите. Причем начало этому процессу, наряду с другими достижениями, положил наш великий реформатор Петр Алексеевич. За что бы ни хватался Преобразователь, он хватался за это или за то со всей своей нечеловеческой энергией и со всем пылом своей как будто всегда юной души. Насколько страстно любил он Европу со всем ее содержимым, настолько же страстно он любил и одновременно ненавидел Россию. Любил как бескрайнее поле деятельности, как обильный стройматериал для возведения некоего прекрасного сооружения по европейскому образцу, смутная идея которого носилась в его голове, обрастая время от времени и случайным как правило образом теми или иными деталями. Ненавидел же самые начала русской жизни – самую жизнь эту, с ее недостатками и с ее достоинствами. Последних, впрочем, он и вовсе не видел. Но не мог же народ, создавший и сохранивший огромное государство, отстоявший его независимость, но не успевший еще за неотложными хлопотами и заботами обтесаться, окультуриться, не мог же этот народ состоять из одних недостатков.
То есть любил он ее как свой токарный станок, а ненавидел как свою первую жену, Дуню Лопухину.
Продолжение следует.