«Февральская ночь. 23-е Нерушимый завет»

В феврале, когда метель засыпает дороги и стынет ночная тишина, в календаре загорается дата, за которой — чья-то кровь, чья-то клятва и чьё-то «последнее ура». Эта поэма — не про парады, формальные поздравления и шуточки про «восьмое марта наоборот». Она — о тех, кто снял полушубок и стал щитом; о тех, кто молчал о сорок первом; о тех, кто сейчас идёт по ночной дороге, просто делая свою работу. От стылой Нарвы до Пскова, от Рейхстага до гор девяностых, от безымянных окопов до сегодняшних гарнизонов — сквозь строки проходит одна мысль: мы все — наследники одной пехоты. Той, что всегда вставала, когда звала труба, и ради одного имени — Родина, Русь, Россия. Это стихотворение задаёт неудобный, честный вопрос: «А ты бы встал… когда ударит в кость?» Пока внутри есть ответ, пока горит вечный огонь и хотя бы одна женщина шепчет сыну «ты мой защитник», этот день будет жить не в открытках, а в сердцах.

В февральской ночи стынет тишина,
где под снегом спит кровь отцов и дедов.
Горит звезда — не гаснет никогда,
храня в себе их нерушимый завет. От стынущей Нарвы до древних стен Пскова
шагнул в бессмертие юный красноармеец.
Доброволец снял серый полушубок,
взял винтовку — и стал щитом Отчизны. Там, за окопом, где свистела пуля,
где смерть дышала ледяным дыханием,
родилась дата — горькая и святая,
как клятва, данная в предсмертной схватке. Сначала — День подарка красной масти,
потом — звезда над шлемом молодым,
потом — оркестр в промёрзшем гарнизоне,
и слёзы женщин — тоже стали им. Георгий древний на коне крылатом
копьём пронзал дракона тьмы и лжи.
А лента чёрно-оранжевая пламенем
с тех пор живёт в петлицах и в душе. Текли века. Менялись имена и флаги,
но суть оставалась прежней — встать, когда зовет труба.
Совет, Отчизна, Русь, Россия — свято
то имя, за которое умирают. Сегодня в каждом доме — свой безмолвный герой:
дед, который молчал о сорок первом годе,
отец, который прятал письма под подушкой,
Сын, который сейчас где-то идёт в ночи. И даже тот, кто не держал в руках оружия,
всё равно в ответе — за детей, за мать,
за то, что Родина жива,
за то, что можно снова начать. Мы — продолжение их долгой тени,
мы — эхо их последнего «ура!».
Двадцать третье — не про грохот парадов,
а про бессмертный пульс календаря. Когда метель засыплет все дороги,
когда зима злобно завоет в трубах,
вдруг станет ясно: мы еще в строю,
пока жив хотя бы один свободный. Пусть дарят кружки, фляги и теплые носки,
пусть шутят про «восьмое марта наоборот»,
но за улыбкой скрывается простая мысль:
мы все — наследники одной пехоты. Та, что стояла в жестоком шестнадцатом,
в сорок пятом брала штурмом Рейхстаг,
в девяносто девятом шла по горам,
а нынче снова держит горизонт. Так двадцать третье — это не про пол и возраст,
не про награды, не про громкий тост.
А про вопрос, который вечно болен:
«А ты бы встал… когда ударит в кость?» И пока в груди не смолкнет ответ,
пока огонь горит в граните вечном,
пока хотя бы женщина одна
шепнёт сынишке: «Ты — мой защитник вечный», дотоле праздник будет жить в России —
как дышит Волга, как шумит тайга,
как вечно юн красноармеец в песне,
что пелась тихо у костра снега. Пусть каждая строка — как эхо выстрела,
что был когда-то… и что будет впредь России сынов сердца,
что бьются в унисон:
Россия — жить! Россия — петь!