Поезд прибыл на вокзал рано утром. Борис вышел на перрон и с удивлением отметил, как сильно всё измельчало. Здание вокзала, которое в детстве казалось ему гигантским дворцом, теперь выглядело обшарпанной провинциальной коробкой. Воздух пах мазутом и той особенной, ни с чем не сравнимой сыростью, которую он помнил всегда. Он не был здесь тридцать лет.
Он шёл пешком. Машину брать не хотелось, хотелось впитать этот город заново, ногами, кожей. Проспект Ленина стал шире, но дома — те же. Только вывески другие, яркие, пластиковые, чужие. Вот здесь был гастроном, куда мать посылала его за хлебом. Теперь — салон сотовой связи. Он усмехнулся. Время никого не ждёт.
Ноги сами привели его к старому кинотеатру «Экран». Он стоял на месте, но казался мёртвым: двери заколочены, афиши оборваны. На ступеньках, где они когда-то сидели вечерами, теперь валялись окурки.
Аня... Он зажмурился, и прошлое накрыло его с головой.
Тёплый майский вечер, они только что вышли с сеанса. Фильм был про любовь, конечно. Ей было восемнадцать, ему двадцать. Он уезжал поступать в столицу.
— Ты вернёшься? — спросила она, теребя край лёгкого платья в горошек.
— Конечно. Я за тобой вернусь. Жди.
Он поцеловал её в пахнущие клубникой губы и уехал. Письма писал сначала часто, потом реже. А потом и вовсе исчез в водовороте новой жизни, института, успехов, других городов, других женщин.
Борис вздохнул и пошёл дальше, к парку. Старые тополя, под которыми они прятались от дождя, всё ещё стояли, огромные, корявые. А вот скамейки заменили на новые, пластиковые, неудобные. Он почти дошёл до пруда, как вдруг замер.
На скамейке, у самой воды, сидела женщина. Седые волосы аккуратно убраны под лёгкий платок, на коленях — пакет с хлебом. Она кормила уток, бросая им кусочки и что-то тихо приговаривая. Что-то было в её осанке, в том, как она чуть склонила голову, отчего сердце Бориса пропустило удар.
Он подошёл ближе. Утки крякали и суетились у ног женщины. Она подняла голову, услышав шаги по гравию.
Борис смотрел на неё и видел сквозь морщинки у глаз и седину ту самую девчонку в платье в горошек. Аня. Она смотрела на него спокойно, без удивления, будто ждала его здесь все эти годы.
— Здравствуй, Боря, — просто сказала она.
Он хотел спросить: «Как ты узнала?», но язык не слушался. Он молча сел рядом, на край скамейки.
— Я каждый день сюда прихожу, — сказала она, снова бросая хлеб. — Уток кормить. Думала, может, и тебя встречу, когда.
— Аня, я... — начал он.
— Не надо, — мягко остановила она его. — Я письма твои долго ждала. Плакала. А потом поняла: так надо. У меня жизнь хорошая получилась. Муж, дети, теперь вон внуки. Всё как у людей. А ты как?
Борис смотрел на воду. Он хотел рассказать ей про карьеру, про виллу, про машины, про то, как его уважают партнёры. Но слова застряли в горле. Всё это показалось ему вдруг таким ненастоящим, мыльным пузырём.
— Я... устал, Аня, — тихо сказал он.
— Это бывает. Воздух у нас полезный. Оставайся, — она сказала это так, будто они виделись вчера.
Она поднялась, отряхнула платье. Обычное, тёмное, без горошка.
— Ты на могилу-то к матери сходи, — сказала она. — Я приглядываю там, цветы сажаю.
Она улыбнулась ему одними уголками губ, развернулась и пошла по аллее. Не спеша, степенно.
Борис смотрел ей вслед, и комок подкатывал к горлу. Он приехал просить прощения, объяснять, оправдываться. А она просто сказала: «Оставайся». Не ему, она сказала это ему самому. Возвращаться надо не к другим, понял он вдруг. Возвращаться надо к себе. К тому парню на ступеньках кинотеатра, который умел любить и верил в обещания. Возвращение, оказывается, состоялось. Только вот опоздал он на всю жизнь. Или, может быть, не опоздал. Может быть, только сейчас и успел.