Точка бифуркации
Дамир вышел из здания суда и остановился на крыльце, глубоко вдыхая холодный ноябрьский воздух. В груди разливалось странное тепло, которого он не испытывал много лет. Она плакала. Железная Мария, неприступная Фемида, плакала из-за него. Точнее, из-за того, что он сказал.
— Черт, — прошептал он, пряча улыбку в воротник пальто.
Он сел в машину, но заводить двигатель не спешил. Сидел, глядя на серое здание суда, и прокручивал в голове каждую секунду их разговора. Её лицо, когда он коснулся щеки. Её губы, дрожащие от сдерживаемых слез. Её шёпот: «Дамир».
Одно только имя, произнесенное ею, стоило всех выигранных дел в его жизни.
Телефон зазвонил, разрушая магию момента. Руслан.
— Ну что, князь? — голос друга был напряженным. — Ты где?
— У суда. Только что вышел.
— Отлично. Тогда дуй ко мне в офис. У меня для тебя кое-что есть.
— Что именно?
— По делу Ковалева. То, что тебе не понравится.
Через сорок минут Дамир уже сидел в кабинете Руслана, просматривая разложенные на столе бумаги.
— Это всё? — спросил он хрипло.
— Всё, что удалось найти. — Руслан развел руками. — Твой Ковалев-старший — тот еще фрукт. Я пробил его связи. У него долги перед одними людьми и договоренности с другими. И, судя по всему, его сынок реально мог убить ту девку.
— Девку, — машинально повторил Дамир. — Анну. Её звали Анна.
Руслан удивленно поднял брови.
— С каких пор тебя волнуют имена жертв?
Дамир промолчал. Руслан внимательно посмотрел на него.
— Слушай, князь, — сказал он осторожно. — Ты чего? На тебе лица нет. Это из-за Ветровой?
— Не лезь, Рус.
— Лезу, потому что друг. Ты что, реально втрескался в судью? В ту самую, которая тебя ненавидит?
— Она меня не ненавидит. — Дамир поднял глаза. — Уже нет.
Руслан присвистнул.
— Охренеть. И давно?
— С первого взгляда, — честно ответил Дамир. — Я просто не сразу понял. Думал, спор, игра, вызов. А это... это вообще другое.
— И что ты будешь делать? У вас же процесс. Если кто узнает...
— Никто не узнает. — Дамир встал, подошел к окну. — Мы ничего не делаем. Пока. Но я не могу перестать о ней думать. Она снится мне, Рус. Каждую ночь.
Руслан молчал долго. Потом вздохнул.
— Знаешь, я ведь этот спор затеял. Пошутить хотел. А теперь... теперь мне страшно за тебя. Ты никогда таким не был. Даже с Ленкой, помнишь? Вы два года встречались, а ты, когда она ушла, неделю пострадал и забыл. А тут...
— Тут всё иначе, — перебил Дамир. — Ленка была удобной. Красивой, умной, из хорошей семьи. А эта... она огонь. Она принципиальная до дрожи. Она ненавидела меня за дело, и я уважал её за эту ненависть. Понимаешь? Она не продается.
— Понимаю. — Руслан подошел и положил руку на плечо друга. — Только ты аккуратнее. Такие женщины, как Ветрова, долго не прощают. Если узнает про спор — убьет.
— Не узнает. Я сам себе уже убил этот спор. Забудь.
— Хорошо. — Руслан кивнул на бумаги. — Тогда давай думать, что делать с Ковалевым. Если он убил, ты не можешь его защищать.
— Могу. — Дамир покачал головой. — Я адвокат. Каждый имеет право на защиту.
— Но ты же не знаешь наверняка. Там улики косвенные. Бабка эта фальшивая, может, и остальное такое же.
— Может. — Дамир взял бумаги. — Поэтому я буду копать. Сам. Если он виновен, я выйду из дела. Если нет — выиграю. Чисто.
— Чисто? — Руслан усмехнулся. — С каких пор?
— С сегодняшних. — Дамир посмотрел на друга. — Я хочу, чтобы она знала: я могу по-честному.
Вечером Дамир поехал по адресу, который нашел в бумагах. Клавдия Ивановна Петренко, та самая бабка с тугоухостью, жила в старом районе, в хрущевке на пятом этаже. Лифт не работал, пришлось идти пешком.
Дверь открыла сухонькая старушка в цветастом халате и со слуховым аппаратом в ухе.
— Вам кого? — спросила она, щурясь.
— Клавдия Ивановна? Я адвокат Карелин. Можно войти?
— Адвокат? — она испуганно отшатнулась. — Я всё уже сказала. Мне больше нечего говорить.
— Я не следователь. Я защищаю Ковалева. Мне нужно понять, что вы видели на самом деле.
Она колебалась, но потом посторонилась, впуская его в квартиру. Внутри пахло старостью, лекарствами и кошками — три пушистых комка терлись о ноги Дамира, требуя внимания.
— Садитесь, — Клавдия Ивановна указала на продавленный диван. — Чай будете?
— Не откажусь.
Пока она гремела чашками на кухне, Дамир осматривался. Квартира была бедной, но чистой. На стенах — фотографии: молодая Клавдия Ивановна с мужем, с дочкой, с внуками. Обычная жизнь обычной женщины.
— Вот, пейте. — Она поставила перед ним кружку с заваркой и присела напротив. — Спрашивайте.
— Клавдия Ивановна, вы действительно слышали крики из дома Ковалевых в ночь убийства?
Она отвела глаза.
— Слышала.
— А как вы их слышали, если ваши окна выходят во двор, а дом Ковалевых за триста метров и забором отгорожен?
Она молчала.
— И ещё, — Дамир достал медицинскую справку. — У вас тугоухость второй степени. Без аппарата вы слышите только громкие звуки в непосредственной близости. А в ту ночь вы, по вашим показаниям, аппарат не надевали, потому что спали.
Клавдия Ивановна побледнела.
— Откуда...
— Это моя работа — проверять. — Дамир накрыл её морщинистую руку своей. — Клавдия Ивановна, я не враг вам. Но мне нужно знать правду. Вас кто-то попросил дать эти показания?
Она молчала долго. Так долго, что Дамир уже решил — не скажет. Но потом старушка всхлипнула и закрыла лицо руками.
— Сын у меня, — прошептала она. — Сережа. Он в долги влез, карточные долги. Страшные люди приходили, грозили убить. А потом пришел один человек, сказал: скажешь, что слышала крики, — и долги простят. И Сережу не тронут.
— Кто приходил?
— Не знаю. Молодой такой, в дорогом костюме. Сказал: если кому расскажешь — хуже будет.
Дамир сжал челюсти. Ковалев-старший. Кто же ещё.
— Вы боитесь?
— Жизни боюсь, — она подняла на него заплаканные глаза. — Сережа у меня один. Если с ним что...
— Я помогу, — сказал Дамир. — Я найду людей, которые защитят вашего сына. Но вы должны рассказать всё в суде. Правду.
— А если убьют?
— Не убьют. — Дамир достал визитку. — Вот мои контакты. Если что-то случится или кто-то придет — звоните сразу. Днем и ночью. Я приеду.
Она взяла визитку дрожащими руками.
— Вы хороший, — сказала она тихо. — А я плохая. За деньги готова была на человека наговаривать.
— Вы не плохая, — Дамир встал. — Вы мать, которая спасает сына. Это другое.
Уходя, он оставил на столе все наличные, что были в кармане. Пять тысяч рублей. Мелочь, но ей хватит на лекарства.
В машине он долго сидел, сжимая руль. Злость душила его. Не на Клавдию Ивановну — на себя. На то, что три года назад он точно так же защищал человека, который, возможно, тоже давил на свидетелей. Тогда он не проверял. Тогда ему было всё равно.
— Как я жил? — спросил он пустоту. — Как я вообще жил?
Телефон завибрировал. Сообщение от Марии.
«Вы как? Я волнуюсь. М.»
Дамир перечитал три раза. Она волнуется. О нём.
«Я в порядке. Был у бабки. Она созналась — ей заплатили. Запугали сына. Завтра расскажу подробности. Д.»
Ответ пришел через минуту:
«Будьте осторожны. Это опасные люди. И... спасибо. За правду».
Дамир улыбнулся в темноте салона.
«Я постараюсь. Спокойной ночи, Мария».
«Спокойной ночи, Дамир».
Он смотрел на экран, где светилось его имя, написанное ею. Просто имя. Без фамилии, без отчества, без официального тона. Просто «Дамир».
И от этого внутри разливалось тепло, которое не могли дать никакие выигранные дела.
Первый поцелуй
Вторник выдался суматошным.
У Марии было четыре заседания подряд, два из них — сложные, с апелляциями и адвокатами, которые пытались давить на эмоции. К обеду она чувствовала себя выжатой как лимон. Голова гудела, глаза слипались, а в мыслях был только один человек.
Дамир не писал со вчерашнего вечера. Она знала, что это правильно, что у них нет права на личное общение, но всё равно каждые пять минут проверяла телефон. Глупо. По-детски. Но ничего не могла с собой поделать.
В перерыве между заседаниями Андрей заглянул в кабинет с озабоченным лицом.
— Мария Андреевна, тут к вам посетитель. Говорит, по личному делу.
— Кто?
— Не представился. Но выглядит... солидно.
Мария нахмурилась. Личные дела она не обсуждала в суде.
— Пусть зайдет. Пять минут.
В кабинет вошел мужчина лет пятидесяти, грузный, с тяжелым взглядом и дорогим костюмом, который сидел на нем мешком — видно, что привык к другой фигуре, но последние годы перестал следить за собой. Мария узнала его сразу. Ковалев-старший.
— Мария Андреевна, — он протянул руку, но Мария сделала вид, что не заметила. — Рад познакомиться лично.
— Чем обязана? — холодно спросила она, оставаясь за столом.
Ковалев опустился на стул без приглашения, тяжело дыша.
— Делом моего сына. Вы же понимаете, Мария Андреевна, для меня это очень важно. Мой мальчик не мог убить. Он не такой.
— Это установит суд.
— Суд, — Ковалев усмехнулся. — Суд — это люди. А люди... они могут ошибаться. Или не ошибаться, если их правильно попросить.
Мария внутренне напряглась.
— Вы на что-то намекаете?
— Я ничего не намекаю, — Ковалев достал из внутреннего кармана пиджака плотный конверт и положил на стол. — Я предлагаю помощь. Ваша мама, кажется, в другом городе живет? Квартира там старая, ремонт нужен. Я могу помочь. Бескорыстно. Просто из уважения к вам.
Мария смотрела на конверт. Там явно была не одна сотня тысяч. К тому же сумма в конверте была слишком мала для судьи областного суда, что выдавало в нем скорее провинциала, чем опасного мафиози.
— Вы пытаетесь дать взятку судье? — спросила она ледяным тоном. — Прямо в кабинете?
— Я пытаюсь помочь, — Ковалев развел руками. — Вы молодая, красивая, умная. Такая жизнь впереди. А судейская зарплата... сами знаете. Я просто хочу, чтобы вы подошли к делу моего сына с пониманием. Без предвзятости.
— Вон, — тихо сказала Мария.
— Что?
— Вон из моего кабинета. Немедленно. И заберите свою грязь.
Ковалев медленно поднялся. Глаза его сузились.
— Зря вы так, Мария Андреевна. Совсем зря. Я не тот человек, с которым стоит ссориться.
— Я судья. Мне не страшны такие, как вы.
— Посмотрим. — Он забрал конверт, спрятал в карман. — Посмотрим, как быстро вы сдадитесь, когда вашу маму...
Он не договорил. Дверь распахнулась, и на пороге появился Дамир.
— Ковалев, — сказал он жестко. — Вон отсюда. Быстро.
Ковалев-старший обернулся, удивленный.
— Карелин? Ты что здесь делаешь?
— Сказал — вон. — Дамир шагнул в кабинет. — И если я узнаю, что ты ещё раз подошел к Марии Андреевне или к её семье, я лично позабочусь, чтобы твой бизнес разорили, а сын сел пожизненно. Ты меня знаешь, я слов на ветер не бросаю.
Ковалев побелел. Посмотрел на Дамира, на Марию, потом быстро вышел, хлопнув дверью.
В кабинете повисла тишина. Мария сидела, вцепившись в подлокотники кресла, и пыталась унять дрожь. Дамир подошел ближе.
— Ты как? — спросил он тихо. — Он угрожал?
— Он... он про маму... — голос Марии сорвался.
Дамир опустился на колени рядом с её креслом и взял её руки в свои.
— Слышишь меня? — сказал он твердо. — Он ничего не сделает. Я не дам. Я выставлю охрану к дому твоей мамы. Я сам буду её охранять, если надо. Никто не тронет твою семью.
Мария смотрела на него — на его серьёзное лицо, на решимость в глазах, на то, как он сжимает её руки, будто боится отпустить.
— Почему? — прошептала она. — Почему ты это делаешь?
— Потому что я люблю тебя, — ответил он просто. — Дурак, идиот, адвокат, который должен защищать другого, а я здесь, на коленях перед тобой, и мне плевать на всё. Я люблю тебя, Мария.
Она замерла. Эти слова повисли в воздухе, тяжелые, невозможные, неправильные. И самые правильные на свете.
— Дамир... — выдохнула она.
— Я знаю, — перебил он. — Знаю, что нельзя. Знаю, что процесс, что роли, что всё против нас. Но я не могу молчать. Не после того, как он угрожал тебе. Я должен был сказать.
Мария смотрела на него — на мужчину, которого ненавидела три года. Который разрушил её веру в справедливость. Который заставил её плакать. И который сейчас, стоя на коленях, обещал защитить её маму.
— Я тоже, — прошептала она. — Я тоже, кажется...
Он не дал ей договорить. Потянулся и поцеловал.
Этот поцелуй не был нежным. Он был отчаянным, жадным, полным всего того, что они не могли сказать словами. Мария зарылась пальцами в его волосы, притягивая ближе, чувствуя, как мир рушится и заново собирается вокруг них.
Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали.
— Это безумие, — сказала Мария.
— Безумие, — согласился Дамир. — Но другого у нас нет.
— Что мы будем делать?
— Не знаю. — Он коснулся лбом её лба. — Но вместе. Только вместе.
В дверь постучали. Андрей.
— Мария Андреевна, через пять минут заседание!
— Иду, — отозвалась Мария, не в силах оторваться от глаз Дамира.
— Иди, — он помог ей встать. — Я приду в зал. Буду смотреть на тебя и делать вид, что мы чужие.
— Это будет трудно.
— Очень. — Он улыбнулся. — Но я справлюсь. Ради тебя.
Она вышла в коридор на ватных ногах. В голове шумело, губы горели, сердце колотилось где-то в горле. Железная Мария, неприступная Фемида, только что целовалась с адвокатом в своем кабинете.
— Господи, что я творю? — прошептала она, поправляя мантию перед дверью зала.
Но внутри, глубоко-глубоко, там, где раньше был только лед, теперь горел огонь. И этот огонь согревал её впервые за много лет.
Заседание прошло как в тумане. Мария вела его на автомате, задавала вопросы, принимала решения, но краем глаза постоянно видела Дамира. Он сидел на скамье для адвокатов, спокойный, сосредоточенный, профессионал до мозга костей. Никто бы не догадался, что час назад он целовал судью в её кабинете.
Когда заседание закончилось, Мария удалилась в совещательную комнату и долго сидела, глядя в стену. Телефон завибрировал.
«Ты сегодня была прекрасна. Даже страшно, как прекрасна. Д.»
Она улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне, широко, по-настоящему.
«Ты тоже ничего. Особенно когда на коленях. М.»
«Я готов стоять на коленях вечность, только бы ты так улыбалась. Д.»
«Я не улыбаюсь. Я судья».
«Ты улыбаешься. Я вижу даже сквозь экран. Д.»
Мария спрятала телефон и вышла из комнаты. В коридоре её ждал Андрей с бумагами.
— Мария Андреевна, вы сегодня какая-то... другая, — осторожно сказал он.
— Какая?
— Светлая, — улыбнулся помощник. — У вас всё хорошо?
— Да, Андрей. — Мария посмотрела в окно, за которым садилось солнце. — У меня всё хорошо. Впервые за долгое время.
Вечером, дома, она сидела на кухне и смотрела на телефон. Дамир прислал фото — он в своей квартире, с бокалом вина и уставшим, но счастливым лицом. Она улыбнулась.
«Скучаю», — написала она.
«Я каждую секунду. Но нам нужно быть осторожными. Ковалев не отстанет».
«Я знаю. Но сегодня... сегодня я хочу быть просто счастливой. Хотя бы час».
«Тогда давай. Расскажи мне о себе. Не судье Ветровой, а Маше. Которая, кажется, любит кошек и боится высоты».
Она улыбнулась.
«Откуда ты знаешь про кошек?»
«Я всё про тебя знаю. Я три года изучал врага. А теперь изучаю любимую. Это интереснее».
Они проговорили до двух ночи. О детстве, о страхах, о мечтах. О том, как она хотела стать балериной, но сломала ногу. О том, как он в двенадцать лет потерял отца и пообещал себе, что станет самым богатым и успешным, чтобы мать никогда ни в чем не нуждалась.
О том, какие они на самом деле.
Когда Мария наконец легла спать, в голове крутилась одна мысль: «Я люблю его. Я правда его люблю».
И это было страшно. И это было прекрасно.
Продолжение следует...