Алтай не терпит суеты. Здесь, в верховьях Катуни, где кедры толщиной в три обхвата царапают низкое свинцовое небо, время течет иначе. Оно густое, тягучее, как смола.
Степаныч, егерь с сорокалетним стажем, знал эти места лучше, чем собственную квартиру в Барнауле. Он знал, где лоси переходят реку вброд, где прячутся кабарги и в какой распадок лучше не соваться даже с заряженным «Тигром». Но в этот раз что-то было не так. Лес молчал.
Они с племянником Андреем, крепким парнем тридцати лет, приехали на дальний кордон «Кедровая грива» еще засветло. Андрей — городской, менеджер по продажам, приехал «выдохнуть», хлебнуть таежного воздуха и, если повезет, добыть косулю. Степаныч же просто делал свою работу: обход территории, проверка солонцов.
Зимовье у них было справное: сруб из лиственницы, почерневший от времени, но крепкий, как кость. Внутри — железная печка-буржуйка, нары, застеленные оленьими шкурами, и стол, пропитанный запахом чая и оружейного масла.
Вечер опустился на тайгу быстро, словно кто-то выключил рубильник. Снег, который днем искрился на солнце, стал синим, а потом серым. Мороз крепчал. Градусник за окном, прибитый к косяку ржавым гвоздем, показывал минус тридцать два.
Степаныч подкинул в печку сухих поленьев. Огонь загудел, весело облизывая металл. В чайнике на плите закипала вода с чабрецом и смородиновым листом.
— Дядь Саш, а правда, что тут туристы пропадают? — спросил Андрей, нарезая сало толстыми ломтями. — В интернете пишут, мол, «алтайский треугольник», НЛО всякие.
— Брешут, — отмахнулся Степаныч, набивая трубку табаком. — Пропадают дураки, да пьяницы. Те, кто в горы в кедах лезет или водку ящиками жрет, а потом идет с медведем брататься. Тайга таких не любит. А умному человеку тут бояться нечего. Зверь — он понятный. Он первым не тронет, если ты не борзеешь.
Андрей кивнул, хотя ему показалось, что дядя говорит это скорее для успокоения. Снаружи, за толстыми бревнами стен, начинался другой мир. Мир, где человеческие законы не работали.
Вдруг собаки, две западно-сибирские лайки, привязанные у крыльца, завыли. Не залаяли, как на чужака или зверя, а именно завыли — тоскливо, протяжно, с подскуливанием.
Степаныч напрягся. Трубка замерла у него в зубах.
— Волки? — шепотом спросил Андрей, хватаясь за карабин, стоящий в углу.
— Нет, — Степаныч встал и подошел к крохотному оконцу, затянутому полиэтиленом в два слоя. — Волка они чуют и лают злобно, азартно. А тут… страх.
Лайки замолчали так же внезапно, как и начали. Послышался звук цепи, бьющей о будку, и тихий скрежет когтей. Собаки забились внутрь.
— Спрятались, — констатировал егерь. Лицо его посерело. — Андрюха, свет гаси. Быстро.
Андрей, не задавая вопросов, задул керосиновую лампу. Избушка погрузилась во тьму, освещаемую только красными отсветоми из поддувала печки.
— Что там, дядь Саш?
— Тихо.
Снаружи послышался хруст.
Это был не хруст ветки под лапой зайца. И не тяжелая поступь лося. Это был звук шагов двуногого существа. Очень тяжелого существа. Снег под его ногами не просто скрипел — он стонал, спрессовываясь в лед.
Хрум. Хрум. Хрум.
Шаги приближались к избушке. Медленно, уверенно.
Андрей почувствовал, как по спине, несмотря на жару от печки, пробежал ледяной холод. Он сжал цевье карабина так, что пальцы побелели.
— Может, егеря соседние? Или туристы заблудились? — его голос дрожал.
— Туристы в такую глушь не ходят, — прошептал Степаныч, снимая с гвоздя свою старую двустволку. — А свои на технике едут. Тут пешком три дня пути.
Шаги затихли у самой двери.
В избе стало так тихо, что Андрей слышал, как стучит кровь в висках. Даже дрова в печке перестали трещать, словно огонь тоже прислушивался.
Потом они услышали дыхание.
Тяжелое, сиплое дыхание прямо за дверью. В щель между косяком и дверным полотном потянуло запахом. Это был не запах псины или медведя. Пахло мокрой шерстью, старой землей и… мускусом. Резким, сладковатым запахом дикой силы.
Дверь, обитая войлоком, слегка прогнулась. Кто-то снаружи навалился на неё плечом. Не ломился, не бил, а просто пробовал на прочность.
Крючок, на который была заперта дверь, жалобно звякнул.
— Уходи! — крикнул Степаныч. Голос его сорвался на фальцет, чего Андрей никогда раньше не слышал. — Уходи, Хозяин! Здесь нет твоего! Мы гости!
Андрей посмотрел на дядю с ужасом. Егерь не целился в дверь. Он держал ружье стволом вниз.
За дверью послышалось низкое урчание. Оно шло не из горла, а откуда-то из глубины огромной грудной клетки. Вибрация передалась по полу, Андрей почувствовал её подошвами ботинок.
Существо медленно обошло избушку. Снег скрипел под каждым шагом. Оно подошло к окну.
Андрей не выдержал. Любопытство, смешанное с животным ужасом, потянуло его к стеклу. Он хотел увидеть.
Он осторожно отогнул край занавески.
Луна, полная и яркая, как прожектор, освещала поляну перед домом.
Прямо перед окном стояло ОНО.
Оно было огромным. Ростом под три метра, не меньше. Плечи шириной с дверной проем. Все тело покрыто густой, свалявшейся шерстью цвета серого пепла. Но это была не обезьяна. Пропорции были почти человеческие, только руки спускались ниже колен.
Существо стояло спиной к лесу и смотрело в окно.
Андрей встретился с ним взглядом и забыл, как дышать.
Глаза. Это были не глаза зверя. У медведя глаза маленькие, злобные. У этого существа глаза были большими, темными, глубоко посаженными под массивными надбровными дугами. В них не было агрессии. В них было древнее, бесконечное спокойствие и… интеллект.
Оно смотрело на Андрея не как хищник на добычу, а как взрослый смотрит на неразумного ребенка, забравшегося в песочницу.
Существо медленно подняло руку. Огромная ладонь с черными, блестящими когтями легла на стекло. Стекло жалобно скрипнуло, но выдержало. Пальцы были толщиной с сардельки, покрытые темной кожей.
Оно провело ладонью по стеклу, стирая иней.
Андрей увидел, как пар вырывается из его ноздрей — двух широких отверстий на плоском, вдавленном носу.
— Не смотри ему в глаза! — зашипел Степаныч, дергая племянника за рукав. — Отводи взгляд! Не смей бросать вызов! Он вмиг сюда войдёт. Сейчас вроде спокоен.
Андрей послушался. Он опустил глаза в пол, чувствуя, как ноги становятся ватными.
Существо постояло еще минуту. Казалось, оно изучает их, сканирует, понимает, кто они и зачем пришли.
Потом оно отвернулось.
Медленно, с достоинством, оно отошло от окна. Андрей услышал, как существо подошло к поленнице дров, где висела разделанная туша косули — их вчерашняя добыча.
Послышался хруст разрываемых сухожилий. Легкий, как будто рвали бумагу.
Затем шаги начали удаляться. Тяжелые, размеренные. Хрум. Хрум. Хрум.
Они уходили в сторону хребта, туда, где начинались неприступные скалы.
Никто в избушке не произнес ни слова еще час. Они сидели в темноте, слушая тишину.
Только когда луна ушла за тучи и тайга снова погрузилась во мрак, Степаныч зажег лампу. Руки у него тряслись так, что он сжег три спички.
— Кто это был, дядя Саша? — голос Андрея был чужим, сиплым.
Степаныч налил в кружку водки, не разбавляя, и выпил залпом.
— Алмыс, — выдохнул он, занюхав рукавом. — Хозяин гор. Местные алтайцы говорят, он здесь жил еще до того, как горы выросли. Я думал, сказки это. Дед рассказывал, отец рассказывал… Но чтобы самому увидеть…
— Он забрал косулю, — вдруг вспомнил Андрей.
— Пусть забирает, — кивнул егерь. — Это плата. Дань. За то, что мы живы остались. Он не злой, Андрюха. Он просто… другой. Мы для него не угроза, он знает. Если только стрелять не будем. Пытались тут некоторые его поймать...
— И что?
— А ничего. Ничего не осталось. Как ушли, так пропали. Не взять им Алмыса никакими патронами.
Наутро они вышли на крыльцо.
Собаки бы или живы, но отказывались выходить из будки. Они дрожали мелкой дрожью и прятали носы.
Туши косули не было. Веревка, на которой она висела — толстая, капроновая, — была порвана. Не перерезана ножом, а именно порвана усилием чудовищной силы.
А на снегу остались следы.
Степаныч положил рядом с отпечатком свой валенок 45-го размера. След существа был в два раза больше. И он был босым. Пальцы четко отпечатались в насте, превратившемся в камень от мороза.
— Собирайся, — коротко сказал Степаныч. — Уезжаем.
— А как же охота? У нас еще три дня отпуска.
— Нет больше охоты, — егерь сплюнул на снег. — Нельзя здесь больше стрелять. Хозяин приходил. Обозначил территорию. Если мы сейчас выстрелим — это будет война. А войну с ним нам не выиграть.
Они ехали домой молча. “УАЗик” прыгал по колее, мотор ревел, но этот звук казался Андрею жалкой пародией на мощь того ночного дыхания.
В городе Андрей никому не рассказал эту историю. Друзья бы засмеяли, жена бы решила, что перепили.
Но с тех пор он больше не ездит в горы. И каждый раз, когда он видит в зоопарке гориллу или медведя, он вспоминает тот взгляд. Взгляд существа, которое знало о жизни и смерти больше, чем все человечество вместе взятое.
Алтай хранит свои тайны. И иногда лучше, чтобы они оставались тайнами. Потому что есть двери, которые лучше не открывать, и есть глаза, в которые лучше не смотреть.
Спасибо за внимание!