Правила игры
Утро пятницы началось для Дамира с проигрыша.
Он лежал на коврике для йоги, пытаясь дотянуться руками до стоп, и с удивлением обнаружил, что не дотягивается. Раньше дотягивался. Значит, либо йога стала сложнее, либо он стареет. Тридцать два года — не возраст для паники, но мысль о том, что тело требует больше внимания, чем раньше, была неприятной.
— Черт, — выдохнул он, сдаваясь, и откинулся на спину, глядя в белый потолок своей квартиры.
Мысли сразу вернулись к вчерашнему. К штормовым глазам, ледяному голосу и той фразе: «Вы торгуете правосудием, как на базаре». Она сказала это так спокойно, будто констатировала погоду за окном. Без истерики, без надрыва, без женской эмоциональности, которую он так привык видеть в спорах.
Она просто поставила диагноз.
И ещё этот взгляд. Когда она смотрела на него в коридоре, в глазах не было ни капли женского интереса. Ни одной искры. Ноль. Будто он — пустое место, мебель, досадная помеха на пути к справедливости.
Дамир сел на коврике и усмехнулся. Интересно, когда в последний раз женщина смотрела на него как на пустое место? Кажется, в старшей школе. Нет, даже тогда одноклассницы вешались на него, капитана баскетбольной команды.
— Дамир Маратович, — в дверь заглянула домработница тетя Галя, — завтрак готов.
— Спасибо, иду.
За завтраком он листал новости в телефоне и краем глаза следил за почтой. Ответа от Ветровой на его ночное сообщение не было. И не будет, понял он. Заблокировала, скорее всего. Ну что ж, предсказуемо.
Руслан позвонил в полдесятого.
— Ну что, князь, готов к подвигам? Сегодня предварительное по Ковалеву.
— Помню.
— Ветрова будет. Как думаешь, даст нам ходатайства?
— Даст, — уверенно ответил Дамир. — Всё, что по закону, даст. Она принципиальная, а не глупая. Если отклонит законные требования, я обжалую, и вышестоящий суд её отменит. Она это понимает.
— Ого, — Руслан присвистнул. — Ты уже изучил её тактику? Быстро.
— Я изучаю всех судей, Рус. Это моя работа.
— Или не только работа? — в голосе друга зазвучали игривые нотки. — Я слышал, ты ей эсэмэску ночью отправил. Личную.
Дамир замер с чашкой кофе в руке. Откуда, черт возьми, Руслан знает про эсэмэску?
— Ты за мной следишь?
— Я за тобой за руку держусь, когда ты в штопор входишь, — весело ответил Руслан. — Леночка твоя проболталась. Она же все твои сообщения видит, когда ты с телефона работаешь. Случайно заметила, кому ты пишешь в час ночи.
— Леночка уволена, — мрачно сказал Дамир.
— Не уволена. Она мой информатор. Слушай, князь, я серьезно. Ты это... того... не увлекайся. Спор спором, но Ветрова — судья. Если пойдут слухи, что ты с ней мутишь во время процесса, тебя дисквалифицируют. Её тоже.
— Никто ничего не мутит, — Дамир поставил чашку на стол резче, чем следовало. — Я просто проверял границы.
— Какие границы?
— Её. Хотел понять, что за человек.
— И что за человек?
Дамир помолчал, вспоминая её взгляд. Лед. Абсолютный, космический холод.
— Сложный, — сказал он наконец. — Очень сложный.
— Тем интереснее, — хмыкнул Руслан. — Ладно, давай, до встречи в суде. Посмотрим на Железную Марию в действии.
Дамир отключился и посмотрел в окно. За стеклом моросил мелкий ноябрьский дождь. Холодно, сыро, неуютно. Прямо как в её глазах.
В здание суда он вошел за двадцать минут до начала. Прокурорша по делу Ковалева — полноватая женщина лет сорока пяти с вечно озабоченным лицом — уже сидела на скамье и листала бумаги. Увидев Дамира, она поджала губы.
— Господин Карелин, — кивнула она сухо.
— Анна Семеновна, — ответил Дамир с ослепительной улыбкой. — Как ваши дела?
— До ваших дел нам далеко, — буркнула она и уткнулась в документы.
Дамир усмехнулся. Прокуроров он не боялся. Хороший адвокат всегда сильнее среднего прокурора. А Анна Семеновна была именно средней — старательной, но не блестящей.
В зал начали заходить участники процесса. Секретарь суда — молодой парень в очках — суетился с бумагами. Пристав проверил пропуска. Ковалева, подзащитного Дамира, ввели конвойные. Максим выглядел помятым — ночь в СИЗО никого не красит, — но держался уверенно. Кивнул Дамиру, сел на скамью подсудимых.
— Встать, суд идет! — объявил секретарь.
Все поднялись.
Мария Ветрова вошла в зал быстрым шагом. Мантия сидела на ней идеально — строго, официально, без малейшего намека на женственность. Темные волосы собраны в тугой пучок, ни одной выбившейся пряди. На лице — никакой косметики, только бледная помада. Она села в кресло судьи, поправила мантию и обвела взглядом зал.
Когда её глаза встретились с глазами Дамира, она не моргнула. Ни тени узнавания, ни намека на вчерашнюю переписку. Будто они видели друг друга впервые.
— Слушается дело по обвинению Ковалева Максима Андреевича в совершении преступления, предусмотренного частью 4 статьи 111 Уголовного кодекса Российской Федерации, — начала она ровным, чуть низким голосом. — Стороны, ваши ходатайства?
Дамир поднялся.
— Ваша честь, защита заявляет ходатайство об исключении ряда доказательств, полученных с нарушением процессуальных норм. А именно...
Он говорил пять минут. Четко, аргументированно, ссылаясь на статьи УПК и решения Верховного суда. Он видел, как прокурорша нервно листает свои бумаги, как секретарь записывает каждое слово, как Ковалев довольно улыбается.
Ветрова слушала, не перебивая. Когда Дамир закончил, она чуть склонила голову набок — этот жест он уже запомнил.
— Защита может приобщить ходатайство к материалам дела, — сказала она спокойно. — Оно будет рассмотрено в установленном порядке.
— Но, ваша честь, — Дамир сделал шаг вперед, — я прошу рассмотреть его непосредственно сейчас, поскольку эти доказательства являются ключевыми и влияют на всю стратегию защиты.
— Господин Карелин, — Ветрова посмотрела на него с легким прищуром, — вы прекрасно знаете, что рассмотрение ходатайств в подготовительной части — право суда, а не обязанность. Я ознакомлюсь с вашими доводами и вынесу решение в совещательной комнате. Следующее ходатайство.
Дамир на секунду замер. Она его отбрила. Красиво, профессионально, без возможности возразить. Он мог бы настаивать, но это выглядело бы как неуважение к суду.
— Благодарю, ваша честь, — сказал он ровно и сел.
Прокурорша хмыкнула довольно. Дамир покосился на неё, мысленно пообещав себе припомнить это хмыканье на прениях.
Дальше пошли стандартные процедуры. Ветрова вела заседание жестко, не позволяя ни одной стороне отклоняться от темы. Когда адвокат потерпевшей — пожилой мужчина с траурным выражением лица — попытался давить на эмоции и рассказывать, какая замечательная была Анна, Ветрова его прервала:
— Господин адвокат, мы заслушаем ваше мнение о личности погибшей на стадии прений. Сейчас — только процессуальные вопросы.
Дамир смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Она работала как часы — точно, холодно, безупречно. Ни одной лишней эмоции, ни одного сомнительного решения. Железная Мария. Теперь он понимал, почему её так называют.
Через час предварительное заседание закончилось. Ветрова объявила дату основного слушания — через три недели — и удалилась в совещательную комнату.
Дамир собрал документы и вышел в коридор. К нему тут же подскочил Ковалев-старший — отец подзащитного, грузный мужчина с тяжелым взглядом и еще более тяжелыми деньгами.
— Ну что, Дамир Маратович? — спросил он нервно. — Как она? Даст ходатайства?
— Даст, — уверенно сказал Дамир. — Она профессионал. Всё законное даст.
— А незаконное? — Ковалев понизил голос. — Может, ей... ну, предложить? Люди говорят, она не берет, но у каждого есть цена.
Дамир почувствовал неприятный укол где-то в груди.
— Не советую, — сказал он жестко. — Эту не купишь. Только испортите всё.
Ковалев недоверчиво посмотрел на него, но кивнул. Отошел к сыну, что-то зашептал.
Дамир остался один в коридоре. Он смотрел на дверь, за которой скрылась Ветрова, и думал о том, что только что защищал её от грязных предложений. Зачем? Она же враг. Она же хочет посадить его подзащитного.
Но в том, как она вела заседание, было что-то... настоящее. Не игра, не показуха, а искренняя, глубокая убежденность в том, что правосудие должно быть чистым.
«Интересно, — подумал Дамир, — а я сам когда-нибудь верил в правосудие? Или всегда только в деньги?»
Телефон завибрировал. Руслан прислал сообщение: «Ну как там наша леди? Растопилась?»
Дамир набрал ответ: «Нет. Она вообще не горит. Из какого-то другого материала».
«Тем интереснее», — ответил Руслан.
Дамир спрятал телефон и пошел к выходу. В холле первого этажа он заметил её. Ветрова стояла у окошка канцелярии, что-то объясняла женщине за стеклом. Без мантии она казалась меньше, хрупче. Обычная девушка в строгом темно-синем костюме и белой блузке. На ногах — удобные туфли на невысоком каблуке. Волосы всё так же туго стянуты в пучок.
Дамир замер, разглядывая её. Она что-то писала в бланке, склонив голову, и вдруг, будто почувствовав его взгляд, резко обернулась.
Их взгляды встретились.
На секунду в её глазах мелькнуло что-то живое. То ли удивление, то ли раздражение, то ли... Дамир не успел понять. Уже в следующее мгновение её лицо стало привычно-ледяным.
Она отвернулась и продолжила разговор с канцелярией.
Дамир вышел на улицу под холодный дождь. В голове стучала одна мысль: «Там что-то есть. Я видел. Там точно что-то есть».
Он сел в машину и долго сидел, глядя на мокрое стекло, прежде чем завести двигатель.
Тени прошлого
Вечер пятницы Мария всегда проводила одинаково: ужин с мамой по телефону (мама жила в другом городе, в трехстах километрах), потом ванна с пеной и книга. Никаких клубов, никаких свиданий, никакой светской жизни. Подруги давно махнули на неё рукой — «Машка, ты скоро плесенью покроешься в своей работе».
Но Марии нравилось. Тишина, покой, предсказуемость. Муся на коленях, чай с ромашкой, и ни одного мужчины, который пытался бы залезть в душу или, хуже того, в постель. После неудачного романа на третьем курсе университета Мария твердо решила: отношения — это слишком больно и слишком отвлекает от дела.
Она не была монашкой. Случались мужчины — редко, осторожно, без обязательств. Но ни один из них не задерживался дольше пары месяцев. Она сама их выставляла. Рано или поздно каждый начинал требовать внимания, времени, эмоций — всего того, что Мария предпочитала отдавать работе.
— Я эгоистка, — говорила она себе. — И мне с этим хорошо.
Однако сегодняшний вечер не задался с самого начала.
Мама, как обычно, начала с расспросов:
— Машенька, как дела? Не простужаешься? Ешь нормально?
— Всё хорошо, мам.
— А на работе как? Судья — это же так ответственно! Тебя не обижают?
Мария усмехнулась. Кто может обидеть судью?
— Всё нормально, мамуль.
— А личная жизнь? — мамин голос стал вкрадчивым. — Познакомилась с кем-нибудь?
— Мам, ну сколько можно? Некогда мне.
— Всем некогда, а потом поздно будет! Тебе уже двадцать семь, Мария! У подруги моей, тети Любы, дочка в твоём возрасте уже двоих родила!
— Я не тети Любы дочка.
— Вот именно! Ты моя дочка, и я за тебя переживаю!
Разговор закончился, как всегда, натянуто. Мария положила трубку и поняла, что настроение испорчено. Ванна с пеной не помогала. Книга не читалась. Мысли упорно возвращались к одному и тому же — к сегодняшнему заседанию, к его ходатайствам, к его улыбке.
И к тому взгляду в холле.
Она почувствовала его спиной. Это было странное, почти физическое ощущение — будто кто-то дотронулся до позвоночника тёплой ладонью. Она обернулась и увидела его. Он стоял у выхода и смотрел на неё. Не раздевая взглядом, как делали многие мужчины, а изучая. Будто пытался разгадать загадку.
«Что тебе нужно, Карелин? — мысленно спросила Мария. — Чего ты добиваешься?»
Телефон, заблокированный после ночного сообщения, молчал. Она проверила — вдруг разблокировался сам? Нет, всё в порядке.
«Хватит, — приказала она себе. — Выкинь из головы».
Но он не выкидывался.
В субботу утром Мария поехала на кладбище.
Она делала это раз в месяц, всегда в выходной, всегда рано утром, пока там никого нет. Могила Анны Воронцовой находилась на старом городском кладбище, в дальнем секторе. Мария купила по дороге гвоздики — красные, любимые цветы Анны, как рассказала её мать.
Женщину эту — Елену Петровну — Мария встретила через месяц после того оправдательного приговора. Пришла к ней домой, сама не зная зачем. Просто не могла забыть её лицо в зале суда.
Елена Петровна жила в старой двушке на окраине. За годы, прошедшие с убийства дочери, она постарела лет на двадцать. Седая, сгорбленная, с потухшими глазами. Но Марию встретила тепло, даже чаем напоила.
— Вы та девочка-следователь, — сказала она, разглядывая Марию. — Я вас запомнила. Вы тогда подошли ко мне.
— Я не смогла помочь, — Мария комкала в руках платок. — Простите меня.
— Ты-то тут при чем? — Елена Петровна покачала головой. — Это адвокат тот... Карелин. Он убийцу вытащил. Он.
С тех пор Мария приезжала регулярно. Сначала просто посидеть с Еленой Петровной, потом начали ездить вместе на кладбище. А когда Мария стала судьёй, Елена Петровна перекрестила её:
— Ты теперь справедливость защищаешь, Машенька. Дай Бог тебе сил.
Сегодня Елена Петровна тоже была на кладбище. Она сидела на скамейке у могилы, закутанная в старый пуховый платок, и смотрела на фотографию дочери.
— Здравствуйте, — Мария присела рядом, положила цветы.
— Здравствуй, дочка. — Елена Петровна взяла её за руку. Холодные, сухие пальцы сжимали ладонь Марии. — Спасибо, что приехала.
Они сидели молча. Ветер шевелил пожухлую листву на соседних могилах.
— Я его видела, — вдруг сказала Елена Петровна.
Мария напряглась.
— Кого?
— Адвоката этого. Карелина. На днях в городе. Шел такой красивый, в дорогом пальто, с девушкой под руку. Смеялся.
У Марии сжалось сердце.
— Вы не подходили к нему?
— А зачем? — Елена Петровна покачала головой. — Он не вспомнит даже. Для него мы — пыль. Я тогда поклялась себе, что дождусь справедливости. Но не дождусь, видно. Умру раньше.
— Не говорите так.
— А чего говорить? Анечка моя не дожила, и мне незачем.
Мария сжала её руку.
— Я не забуду, — сказала она твердо. — Я сделаю всё, чтобы такие, как он, не выигрывали.
Елена Петровна посмотрела на неё долгим взглядом.
— Береги себя, дочка. Он опасный. Такие люди, как он, играют с жизнями и не замечают этого. Им всё равно.
Мария промолчала. Она не могла рассказать Елене Петровне, что этот «опасный человек» теперь каждый день в её суде, что он улыбается ей и пишет сообщения ночью. Что он смотрит так, будто видит её насквозь.
— Я справлюсь, — сказала она. — Я судья.
Вечером, вернувшись домой, Мария долго сидела в темноте на кухне. Муся запрыгнула на колени, требуя ласки. Мария машинально гладила кошку и смотрела в окно.
Она думала о Карелине. О том, как легко он улыбался сегодня на заседании. О том, как профессионально работал. О том, как защищал своего подзащитного, который, возможно, убил живого человека.
«А если он не убивал? — вдруг мелькнула мысль. — Если Ковалев действительно невиновен?»
Мария тряхнула головой, отгоняя сомнения. Неважно. Неважно, виновен Ковалев или нет. Важно, что Карелин — воплощение всего, что она ненавидит в системе. Цинизм, продажность, умение делать чёрное белым.
Она достала телефон и, повинуясь внезапному порыву, разблокировала номер Карелина. Сообщение от него так и висело непрочитанным: «Мария Андреевна, вы не представляете, как я жду нашего следующего свидания. В смысле — заседания. Д.К.»
Мария смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри поднимается волна странного, незнакомого чувства. Не злости. Не раздражения. Что-то другое.
Она нажала «Ответить» и замерла с пальцем над экраном. Что она хочет ему написать? «Отстаньте от меня»? «Я вас ненавижу»? «Почему я не могу перестать о вас думать»?
Телефон в её руке завибрировал. Новый звонок. Незнакомый номер.
Мария ответила:
— Слушаю.
— Мария Андреевна? — голос в трубке был мужским, чуть хрипловатым. — Извините за беспокойство в субботу вечером. Это Дамир Карелин.
У Марии перехватило дыхание. Она посмотрела на экран — номер действительно был новый, второй, который она не блокировала.
— Откуда у вас этот номер? — спросила она ледяным тоном.
— Я же говорил: у меня хорошие связи. — В его голосе слышалась улыбка. — Не вешайте трубку, пожалуйста. Я понимаю, что нарушаю границы. Но мне нужно было услышать ваш голос.
— Зачем?
Пауза.
— Не знаю, — честно ответил он. — Просто хотел убедиться, что вы существуете. Иногда мне кажется, что я вас выдумал. Железная Мария, которая не берет взяток, не поддается на провокации и смотрит на меня как на пустое место. Таких не бывает. А вы есть.
Мария молчала, прижимая трубку к уху. Сердце колотилось где-то в горле.
— Вы пьяны? — спросила она наконец.
— Нет. Трезв как стеклышко. — Он вздохнул. — Ладно, извините. Глупая затея. Спокойной ночи, Мария Андреевна. Увидимся в суде.
— Подождите, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать.
— Да?
Мария закусила губу. Что она делает? Зачем она его остановила?
— Зачем вы это делаете? — спросила она тихо. — Зачем вы со мной играете?
— Я не играю, — ответил он после паузы. — Впервые в жизни, кажется, не играю. Это вас пугает?
— Меня ничего не пугает.
— Врёте, — мягко сказал он. — Вы боитесь. Боитесь, что я проберусь за вашу броню. Боитесь, что я увижу вас настоящую. Боитесь, что я вам понравлюсь.
— Вы себе льстите, господин Карелин.
— Зовите меня Дамир. Хотя бы раз.
— Спокойной ночи, Дамир.
Мария нажала отбой и отшвырнула телефон, будто он обжигал пальцы.
Она сидела в темноте, прижимая руки к груди, и пыталась успокоить дыхание. Сердце колотилось так, будто она пробежала марафон.
«Что это было? — думала она. — Почему я не бросила трубку сразу? Почему я слушала его? Почему ответила?»
Муся спрыгнула с колен, обиженная тем, что её перестали гладить. Мария не заметила.
В голове крутились его слова: «Я не играю. Впервые в жизни не играю».
Врал? Конечно, врал. Такие, как Карелин, всегда играют. Для них жизнь — шахматная доска, люди — фигуры.
Но голос... В голосе было что-то, чего Мария не ожидала услышать. Усталость. Одиночество. И странная, пугающая нежность.
— Нет, — сказала Мария вслух в пустой кухне. — Нет, нет и нет. Это ловушка. Он адвокат, я судья. Он защищает убийц, я их сужу. Между нами ничего не может быть.
Она встала, налила себе воды, выпила залпом. Потом подошла к окну и долго смотрела на огни ночного города.
Где-то там, в темноте, был он. Человек, которого она поклялась ненавидеть. Человек, от которого у неё сейчас дрожали руки.
Телефон пиликнул сообщением. Мария схватила его, будто ждала.
«Спокойной ночи, Мария. Пусть вам снятся справедливые приговоры. И, может быть, я. Д.»
Мария долго смотрела на экран. Потом набрала ответ:
«Не пишите мне больше. Никогда».
Отправила и выключила телефон.
Она легла в постель, но уснула только под утро. И всю ночь ей снились штормовые глаза, которые смотрели на неё сквозь темноту.
Продолжение следует...