Егорыч любил это время. Четыре утра, город спит, а здесь, в пекарне, уже зарождается жизнь. Гулко гудели печи, пахло тёплым тестом и ванилью, а за окном было черным-черно. Он месил тесто уже пятьдесят лет, с восемнадцати. Руки сами знали, сколько нужно муки, воды и соли, без всяких весов.
Сегодня пёк бородинский — любимый. Ржаная мука, солод, кориандр. Егорыч запустил руки в прохладную, чуть липкую массу, чувствуя, как она дышит. В дверях замаячил молодой помощник, Пашка, зевающий и взлохмаченный.
— Здорово, Егорыч. Опять ты раньше всех.
— Здорово. Давай, просыпайся. Сегодня много работы.
Пашка прошёл в подсобку и через минуту вышел оттуда с вчерашней буханкой белого, забытой на столе. Он сморщил нос, понюхал и уверенным движением направился к мусорному ведру.
— Сто-ой! — окрик Егорыча прозвучал как выстрел. Пашка замер.
— Ты это куда собрался?
— Так чёрствый уже, Егорыч. Вчерашний. Кому он нужен? Свежий через час будет.
Егорыч тяжело поднялся, подошёл к парню и аккуратно взял буханку из его рук. Он повертел её в ладонях, постучал по донышку. Хлеб отозвался глуховатым, но чистым звуком.
— Чёрствый, говоришь? — тихо спросил он. — А ты знаешь, Паша, что такое настоящий чёрствый хлеб?
Пашка пожал плечами. Егорыч вздохнул и сел на табурет, не выпуская буханку из рук.
— Мне тогда восемь лет было. Сорок первый год, декабрь. Ленинград. Мы с бабкой в коммуналке жили. Мать на заводе сутками пропадала, отец... ну, отец уже на фронте был, да так и не вернулся. — Егорыч говорил спокойно, без надрыва, словно читал инструкцию. — Хлеб давали по карточкам. Сто двадцать пять грамм на иждивенца. Это вот такой кусочек, — он отщипнул от буханки небольшой ломтик, меньше половины ладони. — И в нём была мука, но больше — жмых, целлюлоза, хвоя... Всё, что могли добавить.
Пашка стоял ни жив ни мёртв. Он никогда не слышал, чтобы Егорыч рассказывал о войне.
— Бабка этот кусочек на три части делила. Утром крошево в кипяток, вроде похлёбки. Днём — просто съесть, чтобы ноги шли. А вечером — опять в кипяток. Я всё просил добавки, плакал. А она говорила: «Потерпи, родной. Вот кончится война, напечём пирогов».
Егорыч провёл пальцем по горбушке, стирая несуществующую пылинку.
— А однажды я карточку потерял. На месяц. Иду с санками за водой, а она из кармана выскользнула и в прорубь ухнула. Я тогда так орал, что, наверное, в Берлине слышно было. Не от боли, от страха. Я же бабку и мамку подвёл. Пришёл домой, реву, рассказал. Бабка меня не била. Она села на кровать, долго молчала, а потом говорит: «Ничего, внучек. Я свою норму делить буду на двоих. Я старая, мне меньше надо». И делила. Полгода делила, пока не слегла. А я выжил.
В пекарне было слышно, как гудит печь. Егорыч поднял глаза на онемевшего Пашку.
— Так что не называй этот хлеб чёрствым. Этот хлеб — он живой. Вчера испечённый, сегодняшний — какая разница? Его земля родила, руки вырастили, печь обожгла. Его выбрасывать — себя не уважать.
Он протянул буханку Пашке.
— На, отнеси во двор. Там голуби, вороны. Покроши им. А хочешь — сам съешь с молоком, размочи. Вкусно. Поверь старику, я знаю.
Пашка взял хлеб обеими руками, как драгоценность, коротко кивнул и вышел на улицу, прямо в темноту.
Егорыч подошёл к столу, взял в руки мягкий, податливый ком теста. Из соседнего цеха донёсся запах свежего бородинского — первый сигнал, что пора выгружать. Он улыбнулся, глядя на дверь, за которой скрылся парень.
— Вот и хорошо, — сказал он тихо. — Значит, будет, кому дело передать. И хлеб беречь.