Я проснулся от того, что в квартире было слишком тихо.
Обычно по выходным из кухни уже доносится запах кофе, Ленка возится с завтраком, гремит сковородкой, радио играет вполголоса. А тут тишина. Я посмотрел на часы — половина девятого. Будильник на тумбочке показывал двадцать третье февраля.
В груди что-то приятно ёкнуло. Сын обещал приехать поздравить. Мы договаривались ещё в воскресенье, я специально купил ветчины, сыра, хлеб — хотел бутерброды сделать с икрой, как он любит. Ленка сказала: «Не парься, он с Мариной приедет, они не голодные». Но я же помню, что Димка в детстве всегда просил бутерброды с красной рыбкой. Пусть уже взрослый, тридцать лет почти, а для меня он всё тот же пацан, которому я велик купил на шестнадцатилетие.
Я встал, накинул халат и пошёл на кухню. Ленка сидела за столом с кружкой чая, смотрела в окно. На ней был тот самый старый халат, который я ей дарил лет десять назад, синенький, уже вылинявший, но она его любит.
— Доброе утро, — сказал я, целуя её в макушку. — Чего не разбудила?
— Пусть поспишь, праздник всё-таки, — она улыбнулась, но улыбка вышла какая-то грустная. — Кофе будешь?
— А Димка звонил? Во сколько приедут?
Ленка отвела глаза. Поставила чашку на стол, повертела её в руках.
— Сказал, что около одиннадцати. У них там свои планы.
— Какие планы? Мы же договаривались!
— Серёж, ну какие планы... — она вздохнула. — Марина сказала, что они сначала к её родителям заедут, поздравят отца, а потом уже к нам.
Я сел напротив. Внутри шевельнулось неприятное, холодное.
— Мы, вторым сортом?
— Не начинай, — Ленка поджала губы. — Нормально всё. Её отец один живёт, его тоже поздравить надо. А мы вместе. Мы подождём.
— Я не про то, — сказал я тихо. — Я про то, что мы всегда ждём. Всегда вторые. Новый год, к ним, Пасха, к ним, праздники — к ним. А мы...
— Серёж, хватит. Сегодня же праздник, не порти день.
Я замолчал. Подошёл к окну, посмотрел во двор. Там уже бегали пацаны с лопатками, чистили машины от снега, выпал ночью. Сосед сверху, дядька лет шестидесяти, тащил ёлку к мусорке, хоть и март почти, а всё стоит. Жизнь идёт своим чередом.
Димка у нас поздний ребёнок. Я уже к тридцати пяти подходил, когда он родился, Ленке тридцать два было. Воспитывали, как умели. Я на двух работах пахал, чтоб у него всё было, чтоб в школе не хуже других, чтоб куртка нормальная, чтоб в универ поступил. А он поступил, женился, и как отрезало. Редко звонит, приезжает по праздникам, и то через раз. Марина у него властная, с характером, сразу видно, кто в доме хозяин. Мы с Ленкой молчим, не лезем.
Я отошёл от окна, включил чайник. На столе уже лежали бутерброды, Ленка сама сделала, пока я спал. Икра красная, маслинки, огурчик свежий нарезан — красиво так, как в журнале. Я даже удивился.
— Ты чего так накрыла? Будто генерала ждём.
— А хоть раз в году можно по-человечески? — она пожала плечами. — Пусть видят, что мы не лаптем щи хлебаем.
Я усмехнулся. Лаптем не лаптем, а живём скромно. Пенсия у меня небольшая, я на заводе тридцать пять лет отпахал, токарем. Ленка в бухгалтерии в поликлинике сидела, сейчас тоже на пенсии. Димка помогает иногда, но редко. У них ипотека, Марина в декрете, сами крутятся.
минуты тянулись медленно. Я переоделся в рубашку, причесался, побрызгался одеколоном, тем самым, «Шипр», ещё с советских времен люблю. Ленка оделась в кофту новую, которую я дарил на Восьмое марта, синюю, под цвет глаз. Сидела на диване, телик смотрела, но я видел, что она переживает.
В одиннадцать позвонили в дверь.
Я пошёл открывать, стараясь не бежать, чтоб не показать, как ждал. На пороге стояли Димка с Мариной. Димка в джинсах, в куртке кожаной, при параде. Марина в шубе, накрашенная ярко, с огромным пакетом.
— С праздником, батя! — Димка шагнул, обнял меня, похлопал по спине. — Здоровья, сил там всяких.
— Спасибо, сынок, проходите, — я посторонился, впуская их в прихожую.
Марина чмокнула меня в щёку, холодную, пахнет духами дорогими.
— Поздравляем, Сергей Петрович.
Ленка вышла из комнаты, заулыбалась, засуетилась:
— Раздевайтесь, проходите на кухню, я там накрыла. Сейчас чай будем пить.
Все прошли на кухню. Я сел на своё место, у окна. Ленка засуетилась, начала разливать чай, пододвигать бутерброды. Димка сел напротив меня, Марина рядом с ним. Осмотрелась, поджала губы.
— У вас тут прохладно, — сказала она. — Батареи что, не греют?
— Греют, — ответил я. — Просто окна старые, дует. Весной будем менять.
— Ага, весной, — хмыкнула Марина. — Вы уже три года весной собираетесь.
Ленка покраснела, опустила глаза. Димка толкнул жену локтем, но она даже не повернулась.
— Мы вам подарок привезли, — сказал Димка, разряжая обстановку. Он полез в пакет и достал коробку. — Вот, батя, это тебе. Набор для шашлыка, мангал складной, шампура. Летом на дачу пригодится.
Я взял коробку, повертел в руках. Хороший набор, добротный. Мангал небольшой, как раз для нас двоих. Ленка заулыбалась.
— Спасибо, сынок, — сказал я. — Спасибо, Марина. Хороший подарок.
— А это вам от нас, — Ленка протянула им конверт. — Тут немного, на нужды.
Марина взяла конверт, заглянула внутрь, даже не стесняясь, пересчитала глазами. Улыбнулась, но как-то кривовато.
— Спасибо, конечно. Но вы бы лучше себе что-то купили. А то ходите в старом, а нам деньги суёте.
Повисла тишина. Я сжал край стола. Ленка побледнела.
— Марин, ну зачем ты так? — тихо сказал Димка.
— А что я? Я правду говорю. Мы же не за деньгами приехали. Мы поздравить. А они опять со своим конвертом. Как будто откупиться хотят.
— Откупиться? — переспросил я. Голос у меня сел. — Мы от вас откупаемся, да?
— Ну а что? — Марина повернулась ко мне. — Вы же нас видите раз в полгода. Димка ваш вообще про вас не вспоминает. А как праздник — надо приехать, подарки привезти, изобразить счастливую семью. А по-человечески поговорить? Помочь? Вы же даже внучку не нянчите!
— Марина! — Димка повысил голос. — Замолчи!
— А чего молчать? Я устала молчать! — она вскочила, стул скрипнул. — Мы с ипотекой мучаемся, с ребёнком сидим, а они на даче своей сидят, картошку сажают! Помощи никакой! А на праздник — конвертик, чтоб совесть загладить!
Я смотрел на неё и чувствовал, как в груди всё холодеет. Слова застревали в горле. Я хотел сказать, что мы не сидим, что мы сами еле тянем, что пенсия маленькая, что Ленка болеет, что я подрабатываю сторожем по ночам, потому что иначе не прожить. Но я молчал.
Ленка сидела белая как мел, губы дрожали.
— Марина, выйди, — сказал Димка жёстко. — Выйди на минуту.
— Да пожалуйста! — она вышла из кухни, хлопнув дверью.
Димка сидел напротив меня, смотрел в стол. Потом поднял глаза.
— Бать, ты извини её. Она просто устала. Ребёнок, ипотека, нервная стала.
— Я понимаю, — сказал я тихо. — Мы все устаём.
— Вы не думайте, мы вас любим. Просто... ну правда, иногда хочется, чтоб вы помогли. Хоть словом. Хоть советом. А вы всё на даче, да на даче. Мы там даже не были ни разу.
— Так приезжайте, — сказал я. Дача наша, ваша дача. Хоть всё лето живите.
Димка вздохнул. Посмотрел на дверь, за которой скрылась Марина.
— Ладно, бать. Мы пойдём, наверное. Ещё к тестю надо.
Я кивнул. Встал. Ленка тоже поднялась, но я жестом остановил её — сиди.
В прихожей Димка одевался молча. Марина уже стояла у двери, накрашенная, чужая. Я смотрел на сына и думал: когда мы стали чужими? Когда я перестал быть ему отцом, а стал просто человеком, которого надо поздравить раз в год?
Он застегнул куртку, повернулся ко мне.
— Ну, бывай, бать. Ещё увидимся.
И тут я сказал то, что давно хотел сказать:
— Дим, а ты хоть помнишь, как я тебе велик купил на шестнадцать лет? Ты тогда упал с него в первый же день, коленку разбил, я тебя на плечах домой нёс. Помнишь?
Он посмотрел на меня странно. Как на чужого.
— Бать, ну помню. К чему это?
— К тому, что я тебя всю жизнь на плечах нёс. А ты...
Марина фыркнула, открыла дверь. Димка шагнул за порог, потом обернулся. И тут его прорвало:
— Да нёс ты! Нёс! А потом перестал! Я в школе дрался — ты на работе был. Я в институт поступал — ты на работе был. Я женился — ты даже на свадьбе напился и уснул! Какой ты мне отец?! Ты мне никто!
У меня руки дрожали. Я опёрся о косяк.
— Дим...
— Ты мне не отец! — крикнул он в лицо. — Понял? Не отец!
И захлопнул дверь.
Я стоял в прихожей и смотрел на белую дверь. Слышал, как они спускаются по лестнице, как хлопает подъездная дверь внизу. На тумбочке лежал забытый ими пакет из-под подарка. Красивый такой пакет, с блёстками.
Ленка вышла из кухни. Подошла ко мне, обняла сзади, прижалась щекой к спине. Молчала. И я молчал.
Потом я развернулся, обнял её. Она плакала тихо, в мою рубашку. А я не мог плакать. В груди было пусто и холодно, как в том погребе на даче зимой.
— Пойдём чай пить, — сказал я. — Остыл уже, наверное.
— Пойдём, — выдохнула тихо.
Мы вернулись на кухню. Бутерброды с икрой так и лежали нетронутые. Чай в чашках совсем остыл. Ленка села на своё место, я на своё. Посмотрели друг на друга.
— А мангал-то хороший, — сказал я. — Складной. На дачу в самый раз.
Ленка кивнула. Вытерла слёзы краем халата, того самого, синенького, вылинявшего.
— Давай весной шашлык сделаем, — предложила она. — Приедем, посадим картошку, а вечером пожарим мясо. Вдвоём.
— Давай, — согласился я. — Только шампуры новые надо, эти в наборе длинные, не влезут в наш мангал старый.
— А ты их подпили, — сказала Ленка. — Ты же умеешь.
Я посмотрел на свои руки. Мозолистые, рабочие. Такими руками сына на плечах носил, такими руками велик ему чинил, такими руками гвозди забивал, чтоб у него полка в комнате была.
— Подпилю, — сказал я. — Не проблема.
Мы сидели на кухне и пили холодный чай. За окном светило солнце, пацаны во дворе всё ещё бегали, чистили машины. Сосед сверху уже убрал ёлку. Жизнь продолжалась.
А в груди у меня что-то оборвалось и, кажется, уже не срастётся никогда. Но я не показывал. Я держался. Ради Ленки, ради себя. Потому что если не я, то кто?