Есть в жизни каждого рода войск своя, особая романтика. У летчиков — небо, у моряков — море, у связистов — провода. У нас, будущих офицеров Генерального штаба, этой романтикой был снег. Белый, пушистый, а главное — абсолютно бесплатный и в неограниченных количествах.
Нас, курсантов, делила на два лагеря не только Великая Отечественная на лекциях по марксизму-ленинизму, но и Великая Снежная Стена. Было два плаца: № 1 и № 2. И в этом распределении благ судьба сыграла с нами злую шутку.
Плац № 1 достался «путейцам». Подлая географическая несправедливость! Он был зажат со всех сторон стенами, как колодец. Ветра туда не задували, снег падал строго дозированно, чисто для мебели. Курсанты-путейцы выходили туда с видом оскорбленной невинности, пару раз махали своими игрушечными лопатками и уходили пить чай, поправляя офицерские ремни.
Наш удел был Плац № 2. Гордость училища. Центр мироздания. Напротив — КПП № 1, чтобы начальство могло лицезреть наши героические усилия. Рядом — кафедра марксизма-ленинизма, цитадель вечной мудрости, и памятник выпускникам, павшим в боях. Памятник, надо сказать, смотрел на нас с каменным укором, словно говоря: «Мы жизни отдавали, а вы тут со снегом возитесь?». И мы возились.
Наш арсенал был прост и суров, как быт солдата-срочника. Лопата совковая — для нежного, пушистого снежка. Лопата штыковая — для ледяных панцирей, в которые превращался плац после оттепели. И венец военно-инженерной мысли — двухручная широкая лопата. Ласково мы звали её «Грейдер». Этой махиной можно было, ухнув, срезать пласт снега размером с добрую половину курсанта. Грейдером орудовали вдвоем, и это было высшее проявление тактического взаимодействия: если один ошибался, второго просто уносило вместе с лопатой в сторону КПП.
Иногда, по большим праздникам, когда снегопады объявляли нам войну на уничтожение, выезжала тяжелая техника — легендарные ГАЗ-52. Те самые, на которых мы потом учились вождению, путая педаль газа с педалью сцепления и наезжая на конусы. Но ГАЗ-52 был существом капризным. Чаще он стоял с открытым капотом, а механик с умным видом ковырялся в его потрохах, пока мы грузили снег вручную. Поэтому основным способом утилизации был дедовский метод: кучи. Или, как мы их поэтично называли, «гробики». Аккуратные такие снежные холмики, разбросанные по плацу, призванные доказать проверяющим, что борьба идет не на жизнь, а на смерть.
Отдельная песня — лёд. Долбить его топориками или ломиками — занятие, которое развивает силу, выносливость и, главное, умение материться сквозь зубы, не разжимая губ, чтобы пар изо рта не выдавал степень отчаяния.
Но была в этой эпопее и своя, извращенная радость. Иногда, видя нашу доблесть, командование отменяло зарядку. Мы неслись не бегать по набережной Мойки, а на плац, с лопатами наперевес. Это называлось «снегоборьба». Звучало гордо.
Расплата наступала позже, в теплых и душных аудиториях. На лекциях по истории партии или политэкономии царил дух коллективизма и братства спящих. Техника была отработана до автоматизма: шапку — на стол, голову — на шапку. Со стороны кажется, что курсант углубленно изучает конспект, склонившись над тетрадью. А на самом деле он видит десятый сон, где сам товарищ Брежнев вручает ему орден за расчистку плаца № 2 от рекордного снегопада.
Особо отличился в этом искусстве Серёжа Смирнов. Гениальная смекалка позволила ему обойти систему. Серёжа носил черные очки. То ли у него глаза были слабые, то ли он просто хотел походить на модного поэта-шестидесятника. Но на лекциях этот аксессуар играл роль непроницаемой маскировки. Пока мы, наивные, подпирали головы руками и вздрагивали от каждого чиха преподавателя, Серёжа водружал очки на нос и с чистой совестью отключался. Преподаватель видел лишь суровый, загадочный взгляд из-под темных стекол и думал: «Вот, Смирнов, наверное, о судьбах революции размышляет». А Смирнов в это время размышлял о судьбе своих яловых сапогах, которые сушились на батарее в казарме.
Да, снегоборьба была суровой школой. Она учила нас главному: если зимой дали лопату, значит, Родина в тебе нуждается. А поспать можно и на лекции по научному коммунизму. Главное — иметь черные очки, как у Сережи Смирнова, или хотя бы шапку потолще. Эх, молодость...
Прошли годы. Я вышел на пенсию. Иду зимой по двору, вижу, намело. Беру лопату, швыряю снег в кучу. Жена из окна кричит: "Иди домой, старый дурак, давление подскочит!" А я стою, и руки помнят. И тело помнит. И душа поет. Потому что для меня это не просто уборка снега. Это песня. Песня о нашем великом, бессмысленном и прекрасном Плаце №2.