— Ты вообще в своем уме, Сашка? Как можно жить в этом склепе с такими гардинами? Это же не шторы, это траурная вуаль для покойниц девятнадцатого века!
Голос Ольги Сергеевны резанул по ушам так, будто кто-то провел ножом по стеклу. Она стояла посреди гостиной, расставив ноги в модных, но абсолютно неуместных в этой квартире ботфортах на шпильке, и тыкала пальцем, накрашенным ядовито-красным лаком, в сторону окна. Там, где еще вчера мирно колыхались простые льняные занавески, подаренные Саше подругой на новоселье, теперь висела тяжелая, бархатистая ткань темно-бордового цвета, которую свекровь притащила неизвестно откуда.
Саша медленно опустила чашку с кофе на стол. Кофе остыл. Он всегда остывал, когда в доме появлялась Ольга Сергеевна. Жизнь вокруг замирала, воздух становился вязким, пропитанным дешевыми, удушающими духами «Красная Москва» и запахом чего-то кислого, исходящим от пластиковых пакетов, которые свекровь тащила с собой всегда, даже если шла всего лишь до соседнего подъезда.
— Мама Ивана, — начала Саша, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело, как вода в забытом на плите чайнике. — Мы же договаривались. Никаких изменений в интерьере без моего согласия. Это моя квартира. Моя. Понимаете?
Ольга Сергеевна фыркнула, достала из сумочки зеркальце, бегло проверила макияж и, не глядя на невестку, продолжила инспектировать помещение. Она подошла к старому бабушкиному креслу, обитому потертым зеленым гобеленом, и брезгливо поморщилась.
— Ой, да брось ты эту пластинку. «Моя, моя». Ты замужем или нет? Иван здесь прописан? Прописан. Значит, это наше семейное гнездо. А в семейном гнезде порядок наводят все вместе. Особенно те, у кого есть вкус и понимание жизни. А у тебя, деточка, видимо, с этим напряженно. Вон тот торшер — просто катастрофа. Абажур выгорел, ножка кривая. Выглядит как реквизит из фильма ужасов про бедных студентов. Я уже заказала новый, современный, со светодиодной лентой. Завтра привезут.
Саша почувствовала, как к горлу подступает ком. Она сжала пальцы так сильно, что костяшки побелели.
— Этот торшер стоял здесь тридцать лет. Бабушка читала под ним книги. Я под ним делала уроки. И Иван, кстати, тоже сидел под ним, когда мы только познакомились, и ему было всё равно, какой у него абажур, главное, что было тепло и уютно.
— Иван терпел, потому что он мужчина воспитанный, — отрезала Ольга Сергеевна, разворачиваясь и направляясь к кухне. — А теперь хватит ныть. Пойдем на кухню, я тебе покажу, как правильно хранить крупы. Я видела твои банки — это же безобразие! Все перемешано, этикетки какие-то рукописные. Я купила нормальные контейнеры, с герметичными крышками. И еще соль надо пересыпать, а то эта, что у тебя стоит, явно отсырела.
Саша осталась сидеть одна в гостиной. Тишина после ухода свекрови казалась оглушительной, но она была обманчивой. Где-то в глубине квартиры уже слышался стук открываемых шкафчиков, лязг посуды и недовольное бормотание Ольги Сергеевны, которая, судя по звукам, уже добралась до святая святых — кухонных ящиков.
Дверь в прихожей скрипнула. Вошел Иван. Он выглядел уставшим, словно протащил на себе вагон угля. На лице его застыло привычное выражение покорности судьбе, смесь вины и желания спрятаться где-нибудь очень далеко, желательно в другой стране или хотя бы в гараже.
— Привет, — тихо сказал он, снимая куртку и вешая её не на свою обычную вешалку, а куда попало, на спинку стула. — Мама пришла?
— Она не «пришла», Иван, — ответила Саша, и в её голосе впервые зазвенели стальные нотки. — Она совершила рейд. Она заменила шторы, которые я выбирала две недели. Она планирует выбросить бабушкино кресло. Она собирается менять мой торшер. И прямо сейчас она перебирает мои крупы, вероятно, считая меня неспособной отличить гречку от риса.
Иван вздохнул, прошел к холодильнику, достал банку пива, открыл её с характерным шипением и сделал большой глоток.
— Ну, Саш, ты опять начинаешь, — пробормотал он, избегая смотреть ей в глаза. — Ну, принесла шторы. Ну, хочет помочь. Ей скучно одной. Ты же знаешь, как она переживает за нас.
— За нас? — Саша резко встала, и стул с грохотом отъехал назад. — Она переживает не за нас, Иван! Она переживает за то, чтобы всё было по-еёму! Чтобы я стала удобной придатком к её сыну, чтобы в доме пахло её духами, чтобы на стенах висели её картины, а в шкафах стояли её контейнеры! Где ты был, когда она сюда входила? Почему ты не остановил её? Почему ты не сказал: «Мама, это не твой дом, это дом Саши»?
Иван пожал плечами, и этот жест, такой привычный, такой безнадежный, взбесил Сашу больше всего на свете.
— А что я должен был сказать? Выгнать мать? Она же одна. У неё никого нет, кроме меня. Ты хочешь, чтобы я стал извергом в глазах общественности? «Смотри, какой сын, выгнал родную мать на улицу». Люди осудят, Саш.
— Люди? Какие люди? — рассмеялась Саша, и смех её был сухим и злым. — Твои коллеги по работе? Твои друзья, которых мы не видели полгода? Или те самые соседи, которые сплетничают у подъезда? Тебе важнее мнение каких-то абстрактных людей, чем чувства твоей жены? Чем мое право жить в собственном доме так, как я хочу?
— Ты преувеличиваешь, — упрямо повторил Иван, допивая пиво и сминая банку в комок. — Никто никого не выгоняет. Просто мама немного активная. Она хочет добра.
— Добро? — Саша шагнула к нему вплотную. — Добро — это когда спрашивают, нужно ли тебе что-то. Добро — это когда уважают границы. А то, что делает твоя мать — это оккупация. Медленная, ползучая оккупация моей территории. Сначала шторы, потом кресло, потом она потребует, чтобы мы переклеили обои, потому что «этот цвет депрессивный». А потом она скажет, что нам нужна няня, которую она сама и наймет, из своих «проверенных». И в один прекрасный день я проснусь в своей же квартире чужой. Гостьей в собственном доме.
Иван поморщился, словно у него заболел зуб.
— Опять ты со своими драмами. Театр одного актера. Слушай, я устал. День был тяжелый. Начальник орал, проект горит. Я не хочу сейчас ссориться из-за каких-то тряпок и лампочек. Давай успокоимся. Мама уйдет через час, выпьет чаю и уедет. Всё будет как обычно.
— Как обычно? — переспросила Саша, и голос её дрогнул. — Вот именно этого я и боюсь, Ваня. Что всё будет «как обычно». Что ты будешь молчать, она будет командовать, а я буду терпеть. Терпеть, потому что «она старая», потому что «она мать», потому что «не хочу скандала». Но скандал уже идет, Ваня. Он идет каждый день, просто ты его не замечаешь, потому что ты глухой и слепой, когда дело касается твоей мамочки.
Из кухни донесся громкий звон разбиваемой тарелки и возмущенный возглас Ольги Сергеевны:
— Ой, ну кто же ставит посуду так близко к краю? Это же элементарная безопасность! Саша, ты где? Принеси тряпку, я порезалась!
Иван мгновенно ожил. Лицо его исказилось тревогой.
— Мама порезалась! Надо идти!
Он рванул к кухне, оставив Сашу одну посреди комнаты, окруженной чужими вещами, чужими запахами и чужим присутствием, которое заползло в каждый угол, как плесень.
Саша стояла неподвижно. Она смотрела на новые бордовые шторы, которые действительно выглядели траурно и тяжело. Она смотрела на смятую пивную банку в руке мужа, который уже мчался на зов матери, забыв о жене, забыв о её боли, забыв о том, что этот дом держится только на её плечах.
Внутри неё что-то надломилось. Не со страшным треском, а тихо, незаметно, как ломается тонкая ветка под тяжестью снега. Но этот надлом был окончательным. Терпение, которое копилось месяцами, годами, иссякло. Осталась только холодная, ясная мысль: так дальше жить нельзя. Либо она становится хозяйкой в своем доме, либо уходит навсегда. третьего не дано.
Она глубоко вдохнула, расправила плечи и пошла на кухню. Не за тряпкой. А за правдой. Пора было говорить то, что давно напрашивалось, но всё время откладывалось «на потом».
Кухня напоминала поле боя после недавней битвы. На полу блестели осколки фарфоровой тарелки с незабудками — той самой, бабушкиной, которую Саша берегла как зеницу ока. Ольга Сергеевна сидела на табурете, демонстративно прижимая палец к губе, хотя крови видно не было. Рядом с ней возвышалась гора пластиковых контейнеров разных размеров, аккуратно сложенных в пирамиду, угрожающе нависающую над обеденным столом.
— Осторожнее, Саша, не наступи, — сказала свекровь, увидев невестку. Голос её звучал обиженно, с нотками жертвенности. — Я же хотела просто проверить, как у вас хранится сахар. А эта полка такая шаткая... Кто её делал? Криворукие мастера?
— Эту полку делал мой дедушка, — спокойно ответила Саша, перешагивая через осколки. — Пятьдесят лет назад. И она никогда не падала, пока на неё не начали ставить трехлитровые банки с компотом, которые ты притащила неизвестно зачем.
— Компот — это витамины! — вспыхнула Ольга Сергеевна. — Зимой пригодится. А ты всё критикуешь. Вместо того чтобы поблагодарить, что я вам хозяйство налаживаю. Иван вон сколько работает, ему некогда думать, где сахар лежит, а где мука. А я вижу, что у вас бардак.
Иван, суетливо собирающий осколки газетой, поднял глаза на жену. В его взгляде читалась немая просьба: «Ну пожалуйста, не начинай опять, не порти вечер».
— Ваня, — обратилась к нему Саша, игнорируя реплику свекрови. — Положи газету. Осколки потом уберем пылесосом. Сядь. Нам нужно поговорить. Серьезно.
Иван замер с газетой в руках, посмотрел на мать, потом на жену.
— Может, потом? Мама порезалась, ей йод нужен...
— Йод в аптечке, второй ящик слева, — отрезала Саша. — И царапина там меньше, чем от комариного укуса. Сядь, я сказала.
Тон её был таким непривычно твердым, что Иван машинально повиновался. Он опустился на стул, глядя в стол. Ольга Сергеевна тоже притихла, чувствуя, что ветер перемен набирает силу, и ей это решительно не нравилось.
— Итак, — начала Саша, опираясь руками о край стола и обводя взглядом обоих. — Давайте проясним ситуацию раз и навсегда. Эта квартира принадлежит мне. Она была подарена мне моей бабушкой до моего замужества. У меня есть все документы: договор дарения, свидетельство о собственности. Иван в этой квартире не имеет никакой доли. Он здесь просто проживает как член семьи моей.
— Ой, началось, — закатила глаза Ольга Сергеевна. — Юридические казуистики. «Мне, мне, моё». Семья — это одно целое. Что твоё, то и его. И наоборот.
— Нет, мама, — перебила её Саша, и свекровь даже рот открыла от неожиданности такого обращения. Обычно Саша называла её «Ольга Сергеевна», подчеркивая дистанцию. — В современном мире, и особенно в правовом поле, семья не означает автоматическое объединение имущества. Особенно когда один из членов семьи считает себя вправе распоряжаться чужим имуществом без спроса.
Она повернулась к мужу.
— Ваня, ты слышал, что твоя мать сделала сегодня? Она без моего ведома повесила новые шторы. Она привезла гору пластика, который мне не нужен. Она критиковала мебель, которая имеет для меня огромную sentimental value. И самое главное — она сделала это с твоего молчаливого согласия. Ты кивал, ты улыбался, ты говорил: «Да, мам, конечно, мам, хорошая идея».
— Я не хотел её обидеть, — пробормотал Иван.
— А меня ты хотел обидеть? — голос Саши дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Или мои чувства для тебя ничего не значат? Ты думаешь, мне приятно видеть, как мою жизнь переделывают под чужие стандарты? Как уничтожают память о человеке, который меня вырастил, который любил меня больше всех на свете?
— Никто ничего не уничтожает, — вступилась Ольга Сергеевна, начиная заводиться. — Мы делаем лучше! Мы осовремениваем! Ты цепляешься за старый хлам, живешь в прошлом. Посмотри вокруг — мир меняется, а ты всё сидишь в этом болоте. Ивану стыдно приводить сюда друзей!
— Друзей? — Саша удивленно приподняла бровь. — Каких друзей? У нас никто не бывает уже полгода. Потому что здесь невозможно расслабиться. Потому что здесь постоянно кто-то ходит, проверяет, критикует, дает советы. Потому что здесь атмосфера напряжения, а не уюта. Если Ивану стыдно за свой дом, пусть делает ремонт сам, на свои деньги, в своей квартире. Но не здесь.
— Какой еще своей квартиры? — вскричала Ольга Сергеевна. — У него нет другой квартиры! Он живет здесь! И будет жить! И я буду помогать ему создавать уют!
— Помогать? — Саша горько усмехнулась. — Вы не помогаете, вы захватываете. Вы ведете себя как колонизатор. Приходите, устанавливаете свои порядки, вытесняете местных жителей и считаете, что делаете благое дело. Но местные жители — это я. И я больше не хочу быть вытесненной.
Она сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе. На кухне стало очень тихо. Даже часы в гостиной, казалось, перестали тикать.
— Вот мои условия, — продолжила Саша, и голос её звучал четко, как удары молотка. — Первое: Ольга Сергеевна перестает приходить сюда без предварительного звонка и моего личного приглашения. Второе: любые изменения в интерьере, покупка мебели, перестановка вещей обсуждаются со мной заранее. Мое «нет» означает абсолютное «нет». Третье: Иван прекращает поощрять вмешательство своей матери в нашу жизнь. Если он не может защитить наши границы, значит, он не готов быть главой семьи в этом доме.
— Ты ставишь ультиматумы? — Ольга Сергеевна побледнела, затем покраснела. Гнев смешался с оскорбленным достоинством. — Ты выгоняешь меня? Меня, которая всю жизнь положила на этого мальчика? Я его на ноги поставила, я его выучила, я ему рубашки гладила, пока ты... пока ты...
— Пока я что? — спокойно спросила Саша. — Работала? Строила карьеру? Создавала уют в этом доме, пока вы с Иваном отдыхали? Не надо манипулировать, Ольга Сергеевна. Ваши заслуги перед Иваном бесспорны, и он, уверен, ценит их. Но они не дают вам права управлять моей жизнью и моим домом.
Иван вдруг поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на злость.
— Саш, ты перегнула палку. Так с матерью разговаривать нельзя. Она же старая, она же одна. Ты хочешь, чтобы она умерла от сердечного приступа из-за твоих слов?
Вот оно. Самое страшное оружие. Шантаж здоровьем. Саша почувствовала, как внутри всё сжалось от боли и отвращения.
— Не смей, — прошептала она. — Не смей использовать это против меня. Я не желаю ей зла. Я просто хочу мира в своем доме. Но если выбор стоит между моим спокойствием и твоим комфортом от присутствия мамы, которая не уважает меня... тогда выбор очевиден.
— Какой еще выбор? — не понял Иван.
— Самый простой, — сказала Саша, выпрямляясь во весь рост. — Либо мы живем по моим правилам в моем доме, либо ты едешь жить к маме. Выбирай, Ваня. Сейчас. Не завтра, не через неделю. Сейчас.
Ольга Сергеевна ахнула.
— Ты с ума сошла! Ты выгоняешь сына из дома? Из-за каких-то штор?
— Не из-за штор, — твердо ответила Саша. — Из-за неуважения. Из-за того, что мой муж не видит во мне партнера, а видит лишь приложение к своей матери. Из-за того, что я устала бороться за право быть собой в четырех стенах, которые должны быть моей крепостью.
Иван смотрел на нее, и на его лице разыгрывалась настоящая драма. Он метался между желанием сохранить мир (любой ценой) и страхом потерять жену. Но привычка, годами формируемая матерью, была сильнее.
— Саш, ну будь ты человеком, — взмолился он. — Ну зачем так радикально? Можно же найти компромисс. Мама просто перевесит шторы обратно, если тебе так не нравится...
— Поздно, Ваня, — покачала головой Саша. — Дело не в шторах. Дело в принципе. Ты не понял главного. Ты никогда не понимал. Для тебя мама — это священная корова, которую нельзя трогать, даже если она топчет твой огород. А для меня этот дом — единственное место, где я чувствую себя в безопасности. И ты эту безопасность разрушаешь своим бездействием.
Она подошла к раковине, включила воду, тщательно вымыла руки, вытерла их полотенцем. Движения её были медленными, размеренными.
— У вас есть десять минут, чтобы собрать вещи Ольги Сергеевны и уйти. Ключи от квартиры оставьте на столе. Замки я поменяю завтра же.
— Ты не посмеешь! — взвизгнула Ольга Сергеевна, вскакивая со стула. — Я заявлю в полицию! Я расскажу всем, какая ты бессердечная тварь!
— Рассказывайте, — спокойно ответила Саша. — Квартира моя. Документы мои. Право решать, кто здесь будет находиться, тоже мое. Полиция вам только подтвердит, что вы нарушаете неприкосновенность жилища. А насчет общественной морали... Мне всё равно. Я выбираю себя.
Иван медленно встал. Лицо его было серым, землистым.
— Саш, ты серьезно? Ты готова разрушить семью из-за этого?
— Семью разрушаешь не ты, Ваня, — тихо сказала она. — Семья разрушается тогда, когда один из супругов перестает защищать другого. Ты выбрал свою мать. Это твой выбор. Я его уважаю. Теперь сделай то, что должно следовать из твоего выбора. Уходи к ней.
Ольга Сергеевна затравленно оглянулась на сына.
— Ванечка, сынок, ты не позволишь этой женщине так с нами поступить? Мы же семья!
Иван посмотрел на мать, потом на Сашу. В его глазах плескалась растерянность и детская обида. Он хотел сказать что-то умное, что-то примиряющее, но слов не находилось. Конфликт зашел слишком далеко, мосты были сожжены.
— Мы пойдем, — наконец выдавил он глухим голосом. — Но ты пожалеешь, Саш. Ты останешься одна. Со своим старым креслом и своими воспоминаниями.
— Лучше одна, чем в толпе врагов, — ответила Саша.
Они вышли молча. Ольга Сергеевна, бурча себе под нос проклятия и собирая свои пакеты дрожащими руками. Иван, сутулый, понурый, тащивший самую тяжелую сумку. Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
Саша осталась одна. В тишине. В своей квартире. С новыми бордовыми шторами, которые нужно будет снять. С осколками тарелки на полу, которые нужно убрать. С болью в груди, которая ныла тупым, монотонным ритмом. Но вместе с болью пришло и другое чувство. Чувство освобождения. Воздух в комнате внезапно стал легче, чище. Исчез запах дешевых духов и кислой капусты.
Она подошла к окну, отдернула ненавистную штору и выглянула на улицу. Вечерний город жил своей жизнью: мигали фонари, проезжали машины, где-то смеялись дети. Она была одна. Но впервые за долгое время она чувствовала, что она — хозяйка своей судьбы.
Прошла неделя. Неделя, которая показалась Саше одновременно бесконечно длинной и пролетевшей как один миг. Первые дни она ходила по квартире как сомнамбула, прислушиваясь к каждому шороху, ожидая нового вторжения. Рука машинально тянулась к телефону, чтобы позвонить Ивану, спросить, как он, всё ли у него хорошо, но каждый раз она останавливала себя. Нет. Шаг назад означал бы поражение. Возврат к тому кошмару, от которого она едва сбежала.
Она сняла новые шторы и постирала старые, льняные. Повесила их обратно, и комната сразу преобразилась, стала светлее, воздушнее. Пластиковые контейнеры она отнесла в подъезд, оставив их возле мусоропровода с запиской: «Бесплатно, кому нужно». Старое кресло она тщательно почистила, обработала паром, и оно снова стало тем самым уютным уголком, где можно свернуться калачиком с книгой.
Но тишина была обманчивой. Саша знала, что просто так Ольга Сергеевна не отступит. Такие люди не признают поражений. Они будут искать другие пути, другие рычаги давления. И Саша не ошиблась.
Первый звонок раздался во вторник утром. Незнакомый номер.
— Александра Викторовна Глушко? — голос в трубке был сухим, официальным.
— Да, это я.
— Вас беспокоят из районного суда. Вам направлена повестка по гражданскому делу. Истец — Глушко Иван Андреевич. Предмет иска — признание права пользования жилым помещением и определение порядка пользования квартирой.
Саша почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Что? Какой иск? О чем вы говорите? Это же моя личная квартира! Подаренная до брака!
— Все детали будут рассмотрены в судебном заседании. Дата и время указаны в повестке. Документы направлены вам почтой, также можете ознакомиться с материалами дела в канцелярии суда. Хорошего дня.
Трубку положили. Саша сидела, сжимая телефон в руке, и смотрела в одну точку. Иван подал на неё в суд. Её муж, с которым они прожили пять лет, с которым делили радости и горе, решил судиться с ней за право жить в её квартире. Вместе с мамой.
«Он не посмеет», — пронеслось в голове. Но тут же вспомнился вчерашний разговор с подругой Галей, которая работала секретаршей в юридической фирме.
— Саш, ты наивная, — говорила Галя, попивая вино на Сашиной кухне. — Сейчас такие времена. Мужики стали хитрыми. Если он докажет, что вкладывался в ремонт, что платил за коммуналку, что вел общее хозяйство, суд может признать за ним право пользования. А там, глядишь, и долю какую-нибудь отсудит, или хотя бы запретит тебе его выселять без предоставления другого жилья.
— Но он ничего не вкладывал! — возмущалась тогда Саша. — Он даже гвоздь не забил! Всё делала я, всё оплачивала я!
— В суде нужны доказательства, дорогая, — вздыхала Галя. — Бумажки, чеки, свидетельские показания. А свидетельницей выступит его любимая мамочка. Она тебе такую песню споет про то, как сыночек всё делал, как он страдал, как он тебя содержал, что судьи уши завянут.
Саша вскочила и начала лихорадочно рыться в ящиках стола, доставая документы. Договор дарения. Свидетельство о собственности. Квитанции об оплате коммунальных услуг — все на её имя. Чеки из строительных магазинов — тоже на её имя. Казалось бы, всё чисто. Но страх холодными щупальцами обвивал сердце. А если они найдут какие-то старые чеки? А если Иван вспомнит, что покупал продукты? А если соседи, которых подкупит Ольга Сергеевна, скажут, что видели, как Иван носит тяжести?
Нужен был юрист. Срочно. Профессионал, который сможет противостоять этому натиску. Саша вспомнила рекомендацию Гали и набрала номер адвоката, которого та советовала.
— Алло, Михаил Борисович? Меня зовут Александра. Мне нужна консультация по семейному и жилищному праву. Ситуация сложная. Бывший муж подает иск на мою личную квартиру.
— Спокойно, Александра, — голос адвоката был низким, уверенным, внушающим доверие. — Записывайте адрес. Встретимся через два часа. Принесите все документы. И главное — не паникуйте. Закон на вашей стороне, если мы грамотно выстроим защиту.
Встреча прошла в небольшом, но уютном офисе в центре города. Михаил Борисович оказался мужчиной лет пятидесяти, с умными глазами и седыми висками. Он внимательно выслушал историю Саши, изучил документы, задал несколько уточняющих вопросов.
— Ситуация неприятная, но типичная, — заключил он, откладывая бумаги. — Ваш бывший супруг, скорее всего, действует не по собственной инициативе. Слишком уж это похоже на стратегию вашей свекрови. Цель их — не столько получить долю в квартире, сколько оказать на вас давление. Заставить вас пойти на мировое соглашение, разрешить им вернуться, жить по их правилам. Они рассчитывают на вашу эмоциональную усталость.
— И что делать? — спросила Саша.
— Идти до конца, — твердо сказал адвокат. — Мы будем отрицать любые претензии. Докажем, что квартира является вашей личной собственностью, приобретенной до брака. Что ответчик не производил никаких существенных улучшений имущества. Что все расходы несли вы. Что касается свидетельских показаний матери... Будем работать с ними. Покажем её предвзятость, заинтересованность в исходе дела. У нас есть козырь — запись разговора, где она сама признает, что квартира ваша?
— Есть, — кивнула Саша. — Я записала тот самый разговор, когда они привозили шкаф.
— Отлично. Это серьезное доказательство. Также нам понадобятся выписки из банка, подтверждающие ваши платежи. И, возможно, стоит вызвать соседей в качестве свидетелей, которые подтвердят, что именно вы занимались ремонтом и содержанием квартиры.
Саша выдохнула. Впервые за эту неделю она почувствовала, что не одна. Что есть человек, который знает правила игры и готов играть в неё до победы.
— Сколько это будет стоить? — спросила она.
— Не волнуйтесь об этом сейчас, — махнул рукой Михаил Борисович. — Главное — выиграть дело. А гонорар обсудим позже. Давайте готовиться к первому заседанию. Оно будет через две недели. Время есть, чтобы собрать всю базу.
Выходя из офиса, Саша почувствовала легкий ветерок. Весна вступала в свои права. На деревьях набухали почки, солнце грело уже по-настоящему. Но внутри всё ещё было холодно. Предстоящая борьба пугала её. Не самим процессом, а необходимостью снова столкнуться с Иваном и Ольгой Сергеевной лицом к лицу. Смотреть в их глаза, слушать их ложь, оправдания, обвинения.
Она шла по улице, погруженная в свои мысли, и не заметила, как столкнулась с высоким мужчиной, выходившим из соседнего подъезда.
— Ой, простите! — воскликнула она, отшатываясь.
— Ничего страшного, — улыбнулся мужчина. Он был одет в строгий костюм, в руке держал портфель. Лицо его показалось Саше смутно знакомым. — Вы не Александрой будете? Из восьмой квартиры?
Саша удивленно подняла глаза.
— Да. А вы откуда знаете?
— Я Сергей Громов, инженер управляющей компании. Мы встречались пару дней назад, когда я приходил насчет капремонта. Вы еще смету просили показать.
— А, точно! — вспомнила Саша. — Сергей, здравствуйте. Извините, голова кругом идет, совсем из памяти вылетело.
— Всё в порядке, — доброжелательно сказал Сергей. — Я как раз к вам шел. Хотел отдать исправленную смету. Там оказались лишние пункты, я их вычеркнул. Не хочу, чтобы жильцы переплачивали.
Он протянул ей папку. Их пальцы случайно соприкоснулись, и Саша ощутила странное тепло. Взгляд Сергея был внимательным, участливым.
— У вас всё в порядке? — спросил он, заметив её бледность и тени под глазами. — Вы выглядите немного уставшей.
— Да так, проблемы одни, — махнула рукой Саша. — Суды, разборки... Обычные будни.
— Суды? — нахмурился Сергей. — Неприятно. Если нужна какая-то техническая помощь, справки о состоянии дома, акты — обращайтесь. Я могу подготовить любые документы, которые подтвердят, что ремонт в квартире делали вы. У нас в архиве всё сохраняется.
Саша посмотрела на него с надеждой.
— Правда? Это бы очень помогло. У меня как раз предстоит суд с бывшим мужем. Он пытается доказать, что вкладывался в ремонт.
— Без проблем, — кивнул Сергей. — Заходите в офис в любое время. Или позвоните. Я сделаю всё, что в моих силах. Честность должна побеждать.
Они постояли немного, разговаривая о пустяках. Сергей оказался интересным собеседником. Он рассказывал о доме, о его истории, о том, как менялся район за последние годы. Его спокойствие, уверенность и простая человеческая доброта действовали на Сашу успокаивающе. Казалось, рядом с ним все проблемы становятся меньше, решаемее.
— Спасибо вам, Сергей, — сказала она наконец. — Вы меня немного поддержали. А то я уже думала, что весь мир против меня.
— Мир большой, в нем много хороших людей, — улыбнулся он. — Просто иногда нужно посмотреть по сторонам. Не зацикливаться на плохом. Кстати, если будете свободны в выходные, может, прогуляемся? В парке недалеко отсюда сейчас красиво. Цветут первые цветы.
Саша колебалась секунду. Встречаться с кем-то новым, когда ещё не закрыта старая глава? Но потом подумала: а почему нет? Жизнь продолжается. Она не обязана носить траур по распавшемуся браку вечно.
— С удовольствием, — ответила она. — В субботу, часов в пять?
— Договорились, — обрадовался Сергей. — Я заеду за вами.
Они расстались, и Саша пошла домой, сжимая в руке папку со сметой. Солнце светило ярче, птицы пели громче. Впереди был трудный путь, судебные тяжбы, нервы. Но теперь у неё была поддержка. И адвокат, и новый знакомый, и, главное, она сама. Она справится. Обязательно справится.
Здание суда встретило Сашу мрачным фасадом из серого камня и очередью людей с усталыми, испуганными лицами. Внутри пахло старой бумагой, пылью и дешевым кофе. Коридоры были забиты ожидающими своего часа истцами и ответчиками. Кто-то нервно курил у окна, кто-то шептался с адвокатами, кто-то просто сидел, опустив голову, и смотрел в одну точку.
Саша шла по коридору, чувствуя себя маленькой песчинкой в огромной машине правосудия. Рядом шагал Михаил Борисович, её адвокат. Его присутствие придавало ей уверенности. Он шел легко, кивал знакомым коллегам, и его спокойствие передавалось ей.
— Не волнуйтесь, — тихо сказал он. — Это всего лишь процедура. Мы знаем, что правда на нашей стороне. Главное — держать себя в руках и не поддаваться на провокации.
Они вошли в зал заседания. Небольшая комната с деревянной кафедрой для судьи, столами для сторон и рядами скамеек для публики. Иван уже сидел за столом истцов. Рядом с ним, важно выпрямив спину, расположилась Ольга Сергеевна. Она была одета в свой лучший костюм, волосы уложены волосок к волоску, на лице — маска скорби и праведного гнева. Увидев Сашу, она демонстративно отвернулась, громко вздохнув.
Иван выглядел плохо. Осунувшийся, с красными глазами, он нервно теребил ворот рубашки. При виде Саши он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой.
Судья, женщина средних лет со строгим лицом и проницательным взглядом, вошла в зал. Все встали. Началось заседание.
— Слушается дело по иску Глушко Ивана Андреевича к Глушко Александре Викторовне о признании права пользования жилым помещением, — объявила судья. — Истец, ваши требования?
Встал адвокат Ивана, молодая девушка с холодным взглядом.
— Ваша честь, мой доверитель проживал в данной квартире более пяти лет в качестве члена семьи собственника. За это время он принимал активное участие в ведении общего хозяйства, производил ремонтные работы, оплачивал коммунальные услуги и приобретал предметы обстановки. В связи с расторжением брака и выселением его из квартиры без предоставления альтернативного жилья, он просит признать за ним право пользования данным помещением бессрочно, либо обязать ответчицу предоставить ему иное жилое помещение.
Саша слушала и не верила своим ушам. «Активное участие», «ремонтные работы»? Это же чистой воды ложь!
— Ответчица, ваши возражения? — обратилась судья к Саше.
Михаил Борисович мягко подтолкнул её, и она встала. Голос её сначала дрожал, но быстро окреп.
— Ваша честь, квартира является моей личной собственностью, полученной по договору дарения от бабушки до заключения брака. Истец не имеет на неё никаких прав. Все расходы по содержанию квартиры, ремонту и покупке мебели несла исключительно я. Истец не вкладывал ни копейки, не выполнил ни одной работы. Более того, его мать, которая также присутствует здесь, самовольно вмешивалась в интерьер квартиры, причиняя мне моральный вред. Я прошу отказать в иске полностью.
Началось самое интересное — допрос свидетелей. Первой вызвали Ольгу Сергеевну. Она вышла к кафедре, поправила юбку и начала свой спектакль.
— Ваша честь, — начала она сладким, вкрадчивым голосом. — Мой сын — золотой человек. Он всю жизнь работал, чтобы обеспечить семью. Именно он настоял на том, чтобы сделать ремонт в этой квартире. Он сам выбирал обои, сам клеил их по ночам, после работы. Он покупал технику, мебель. А эта женщина, — она указала пальцем на Сашу, — только командовала и критиковала. Она выгнала его на улицу, оставила без крыши над головой. Я, как мать, не могу смотреть на его страдания.
Саша с трудом сдерживала себя, чтобы не закричать. Ложь лилась потоком, густая, липкая, невозможная.
— Свидетель, — перебил её судья. — У вас есть доказательства слов сына о ремонте? Чеки, договоры с подрядчиками, фотографии процесса?
Ольга Сергеевна замялась.
— Ну... чеки мы не сохраняли. Кто же сохраняет чеки за пять лет? Но все соседи знают, как Иван трудился!
— Соседей мы тоже опросим, — сухо заметила судья. — Следующий свидетель.
Вызвали Ивана. Он стоял, опустив глаза, и отвечал невпопад.
— Да, я... я помогал. Покупал продукты. Иногда платил за свет. И обои... ну, я держал рулон, пока Саша клеила.
— То есть, физически ремонт выполняла ответчица? — уточнила судья.
— Ну... в основном да, — пробормотал Иван.
— А финансовые вложения?
— Мы вели общий бюджет... — начал было он, но Михаил Борисович тут же вмешался.
— Ваша честь, представляю выписки из банковского счета моей доверительницы за последние пять лет. Все платежи за коммунальные услуги, все крупные покупки мебели и техники совершены исключительно с её счета. Ни одного перевода от истца не зафиксировано. Также представляю чеки из строительных магазинов, оформленные на имя Александры Викторовны.
Судья внимательно изучила документы.
— Истец, что вы можете сказать по этому поводу?
— Я... я платил наличными, — растерянно произнес Иван.
— Наличными, не оставляя следов? — скептически спросила судья. — Странная стратегия для человека, который хочет доказать свои права в суде.
Затем Саша попросила разрешения воспроизвести аудиозапись. В зале повисла тишина, когда из динамиков раздался голос Ольги Сергеевны: «Да что ты, девочка! Какая же она твоя? Раз ты замужем, то всё общее! У вас что, брачный контракт есть? Нет? Вот и не умничай». И далее: «Ставьте в угол. А книги — в мешки. Сынок потом на дачу отвезёт. Или в макулатуру».
Лицо свекрови стало багровым. Иван опустил голову еще ниже.
— Это вырвано из контекста! — взвизгнула Ольга Сергеевна. — Я просто шутила!
— Шутки про выбрасывание чужих вещей и присвоение чужой квартиры звучат довольно зловеще, — заметила судья. — У суда складывается впечатление, что истец и его мать пытаются ввести суд в заблуждение. Их показания противоречат документальным доказательствам и здравому смыслу.
Заседание длилось несколько часов. Были вызваны соседи, которые подтвердили, что ремонт делала Саша, что Иван редко бывал дома, а Ольга Сергеевна постоянно скандалила в подъезде. Картина вырисовывалась однозначная: агрессивное вторжение в личное пространство собственника с целью захвата жилья.
Когда судья удалилась в совещательную комнату, Саша почувствовала, как ноги становятся ватными. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и дрожь. Михаил Борисович положил ей руку на плечо.
— Всё будет хорошо, — шепнул он. — Мы победили.
Через двадцать минут судья вернулась. Она зачитала решение коротко и ясно.
— Руководствуясь статьями Гражданского и Семейного кодексов РФ, суд постановил: в иске Глушко Ивана Андреевича отказать полностью. Квартира признана личной собственностью Глушко Александры Викторовны. Право пользования за истцом не сохраняется. Истец обязан освободить жилое помещение в течение десяти дней. Судебные издержки возлагаются на истца.
В зале повисла тишина. Затем Саша услышала, как Ольга Сергеевна громко, театрально всхлипнула. Иван молча собирал бумаги, избегая смотреть на жену.
Саша вышла из здания суда на улицу. Воздух был свежим, наполненным запахами весны. Солнце слепило глаза. Она сделала глубокий вдох, и ей показалось, что она вдыхает саму свободу. Всё кончено. Кошмар остался позади. Она отстояла свой дом, свое право быть собой.
Телефон завибрировал. Сообщение от Сергея: «Как прошло? Держу кулаки».
Саша улыбнулась и быстро набрала ответ: «Победа! Всё отлично. Спасибо за поддержку».
Она шла по улице, и каждый шаг давался легко. Впереди была новая жизнь. Без чужих кастрюль, без навязанных штор, без постоянного чувства вины. Только она, её дом и возможность строить будущее так, как она сама захочет. И, возможно, с кем-то, кто понимает и ценит эту свободу.
Прошел месяц после суда. Жизнь постепенно входила в нормальное русло. Саша сменила замки, установила видеодомофон и наконец-то почувствовала себя в полной безопасности. Ольга Сергеевна и Иван исчезли из её жизни так же внезапно, как и появились. Изредка приходили эсэмэски от Ивана с просьбами «поговорить по душам» или «забрать оставшиеся вещи», но Саша игнорировала их. Она решила поставить точку. Прошлое должно оставаться в прошлом.
Квартира преобразилась. Саша сделала небольшой косметический ремонт: переклеила обои в спальне на светло-персиковые, купила новый диван, удобный и мягкий, на котором можно было лежать часами, читая книгу. На месте старого торшера появился новый, современный, но выбранный ею самой. Комната наполнилась светом и уютом.
Отношения с Сергеем развивались стремительно, но естественно. Они гуляли по парку, ходили в кино, обсуждали книги и фильмы. Сергей оказался человеком начитанным, с отличным чувством юмора и глубоким пониманием жизни. Он не давил на Сашу, не требовал быстрых решений, просто был рядом, поддерживая её во всем.
Однажды вечером, сидя на кухне и попивая чай, Сергей вдруг сказал:
— Знаешь, Саш, я давно хотел тебе кое-что показать.
— Что именно? — удивилась она.
— Пойдем, — он взял её за руку и повел в коридор.
Там, на стене, висел большой лист ватмана, прикрепленный кнопками. На нем был нарисован план квартиры, но не обычный, а какой-то фантазийный. Стены были сдвинуты, комнаты объединены, появилось большое окно во всю стену.
— Что это? — спросила Саша, смеясь.
— Это проект твоей идеальной квартиры, — объяснил Сергей. — Я немного увлекаюсь дизайном. Думал, может, когда-нибудь мы сможем сделать настоящую перепланировку. Объединить кухню и гостиную, сделать большую гардеробную. Конечно, только если ты захочешь. И только с твоего согласия. Никакого давления.
Саша смотрела на рисунок, и сердце её забилось чаще. Это было не навязывание чужой воли, а предложение, мечта, которой они могли бы поделиться.
— Это здорово, — тихо сказала она. — Очень красиво. Мне нравится эта идея с большим окном.
— Значит, подумаем об этом? — улыбнулся Сергей.
— Подумаем, — кивнула Саша. — Но не сейчас. Сейчас мне нравится всё как есть. Я хочу насладиться этим покоем.
Они вернулись на кухню. Сергей обнял её за плечи, и Саша прижалась к нему, чувствуя тепло и надежность. За окном темнело, зажигались огни города. Где-то там, в этом огромном городе, жили миллионы людей со своими проблемами, радостями и печалями. Но здесь, в этой маленькой кухне, было тихо и спокойно.
— Саш, — вдруг сказал Сергей. — А помнишь, ты говорила, что бойшься остаться одна?
— Помню, — ответила она.
— Ты не одна. И никогда не будешь. Пока ты этого хочешь.
— Я хочу, — прошептала Саша. — Очень хочу.
Она посмотрела на старые бабушкины часы, которые всё так же мерно тикали на стене. Они пережили многое: войну, переезды, смены эпох. И теперь они отсчитывали время новой жизни Саши. Жизни, которую она построила сама, своими руками, своим трудом, своей волей.
В дверь позвонили. Саша напряглась, но Сергей спокойно пошел открывать.
— Кто там? — крикнула она.
— Курьер! Цветы для Александры Викторовны!
Сергей вернулся с огромным букетом тюльпанов. Белых, нежных, пахнущих весной.
— От кого? — удивилась Саша.
— Записка есть, — Сергей протянул ей маленький конверт.
Саша раскрыла его. Внутри была открытка без подписи, только несколько слов: «Прости. Будь счастлива. Иван».
Она посмотрела на цветы, потом на записку. Внутри не возникло ни злости, ни обиды, ни жалости. Только легкое сожаление о том, что всё могло сложиться иначе, если бы люди умели слушать друг друга. Но прошло не вернуть.
— Красивые цветы, — сказал Сергей. — Поставим в вазу?
— Да, — кивнула Саша. — Поставим. Они украсят наш вечер.
Она взяла вазу, налила воды и аккуратно поставила туда тюльпаны. Цветы расправили лепестки, наполняя комнату свежестью и ароматом.
— Знаешь, — сказала Саша, глядя на букет. — Я наконец-то поняла одну вещь.
— Какую?
— Дом — это не стены и не мебель. Дом — это люди, которые в нем живут. И атмосфера, которую они создают. И пока в доме царит уважение и любовь, никакие внешние бури ему не страшны.
Сергей улыбнулся и поцеловал её в макушку.
— Ты права. И у нас будет самый лучший дом. Потому что мы строим его вместе.
За окном началась гроза. Первые капли дождя застучали по стеклу, но внутри было тепло и светло. Саша села в своё любимое кресло, взяла книгу и открыла её на первой странице. Впереди была целая жизнь. Новая, интересная, полная возможностей. И она была готова встретить её с открытым сердцем.
Конец рассказа.