Александр Беленький рассказывает историю боксёра-фронтовика.
Когда наступает этот праздник, все пишущие люди начинают думать, что сотворить. Вспоминают старые статьи, свои и чужие, о героях, настоящих героях, переделывают их, выдумывают какие-то подробности, которые в прошлый раз еще не выдумали… Я решил сегодня сделать не это. Я решил действительно вспомнить.
Это произошло на старой квартире. Когда? Мы переехали оттуда в 2002 году. Человек, о котором пойдет речь, умер за пару лет до этого. Было ему лет под восемьдесят, но точно, что восьмидесяти еще не было. Звали его Дядяваня, вот так, в одно слово, но я назову его в два – Дядя Ваня.
То, что я сейчас изложу, он рассказал мне понемногу, раз так в сто или в двести. Я не описался. Просто встречались мы с ним, когда я обычно входил в дом, а он курил, почему-то выйдя из общего тамбура к лифту. Курил много и часто. Он жил на первом этаже. Зимой там было обычно очень холодно, но ему – нет. Перекинулся с ним двумя словами раз, потом другой, потом третий… И так и пошло.
Шел 1941 год. Еще счастливое его время – апрель, май, первая половина июня. Дядя Ваня, которому тогда было лет восемнадцать без нескольких недель, жил в районе Большой Серпуховской улицы в Москве, где-то в ее конце. Собственно с этого и началось наше знакомство. Я тоже начинал свой жизненный путь оттуда. Дядя Ваня был очень рад встретить «земляка».
Дядя Ваня где-то работал последнее время перед отправкой в армию и фанатично занимался боксом. Был любимцем своего тренера, который все говорил ему, что он через несколько месяцев отправится служить в Москву, но для этого ему надо было выиграть какие-то соревнования. В душе он уже выиграл их, но к делу относился, тем не менее, очень серьезно.
И вот, буквально накануне 22 июня тренер поймал Дядю Ваню на курении. К делу тогда относились не так серьезно, но тренер рассвирепел. Что? Куришь?! И это почти накануне тех соревнований, которые нужно было выиграть???!!! Тот объяснял, что нет, не курит он. Это несерьезно. Так, дернул пару раз, чтобы не спрашивали, чего это он. Но тренер не унимался. Решил наказать Дядю Ваню тренировкой в воскресенье. В 5 утра, а когда тот согласился, исправил на 4 утра. А чего? Июнь! Самые длинные дни в это время. Уже светло. Будь готов к труду и обороне, пионер. В четыре! Самое главное, что у самого тренера была бессонница, которая осталась со времен Хасана (я не помню, какой был конфликт, но какой-то был). Так что ему ничего не было.
Тренера ослушаться тогда не могли. Пришлось Дяде Ване вставать ни свет ни заря в воскресенье и плестись под восходящим солнышком на тренировку. Пришел, а тренер уже стоит. Его ждет.
И пошла плясать губерния. Сначала долгий бесконечный бег. Тренер рядом едет на велосипеде. Потом упражнения. Потом, уже совсем измученным, спарринги с ним самим. Дядя Ваня и через шестьдесят лет помнил, что был сильнее тренера, но измотанный после такой внеплановой тренировки все время пропускал удары. Еще у него был какой-то бзик – не шел апперкот уже не помню с какой руки. А тренер все подзуживает. Чего? Снизу не идет? И никогда не пойдет! И соревнования ты не выиграешь. И служить поедешь далеко…
И тут что-то случилось. Апперкот, который все не выходил, тут пошел. БАБАХ!!! И тренер сидит на асфальте, и зрачки все в разные стороны расползаются. Дядя Ваня испугался. Уже пару минут прошло, а тренер все в себя не приходит. Наконец, глаза сфокусировались. Очухался. Он ожидал, что сейчас начнет материться, а тот все молчит. Потом встал пошатываясь. Пришел в себя. «Ну, чего, - говорит, - ты готов». Дядя Ваня даже не сразу понял его. «Готов? Понял?» - повторил тренер.
Дядя Ваня его проводил. Потом сам пришел домой, не зная как. Подошел к кровати. А она вдруг встала – это, точнее, он на нее упал. Никогда так не спал. Проснулся под двенадцать. Решил выйти на улицу. Тут дальше какие-то расхождения с реальностью. Дядя Ваня отчетливо несколько раз повторял, что по улице ездили трамваи. Но никаких трамваев на Большой Серпуховской нет. Но он говорил. Я спросил знакомых: да, были. В голове у него был туман, но настроение было отличным. «Понимаешь, курить не хотелось, - говорил он мне через без чего-то шестьдесят лет, крепко затягиваясь, - не хотелось».
Он решил, что теперь бросит обязательно. Шел, шел. В ворота соседнего дома въезжал извозчик. Вез огромный диван. Он еще подумал, что, наверное, с рук купили, раз везут в воскресенье. Так и шел он в полусне, и вдруг голос. Громкий голос из радио. На всю улицу. Началась война. Через столько лет его лицо точно отображало недоумение и удивление от этой информации. Что? Война? С Германией?! Так это же хорошо! Ща мы ее победим и пойдем на запад, где рабочие маются. Их освободим и… Только почему старушка плачет? Почему никто, кроме него, не рад? Почему? Кругом были хмурые, совсем другие лица. Были несколько молодых, радостных, но их были считанные единицы.
Прозрение пришло быстро. Информации почти никакой не было, но слухов – хоть отбавляй. И никакой победы. Восемнадцать ему исполнилось тогда буквально на днях, и он пошел в военкомат. Странно, Дядя Ваня не говорил о ком-то из родных. Были они у него вообще? А если были, то где? Не знаю. Болезненная тема, как я понял по каким-то его полунамекам, и никогда не спрашивал.
На фронт он попал в сентябре-октябре. С этим у него были постоянные разногласия, впрочем, касались они всего нескольких дней. Тренер его к тому времени был уже мертв. Ушел добровольцем и погиб. И месяца не прошло. О том, что было потом, Дядя Ваня рассказывал довольно много. Служил в пехоте. Гибли все. Понимаете, ВСЕ. Но не он. Через несколько дней попал в госпиталь. Подлатали – и назад. В другую часть, потому что той уже не было. За сорок первый год побывал, в общем, в четырех госпиталях. Эту цифру я запомнил. Не помню, сколько всего был раз за всю войну. Что рассказывал? Много рассказывал, но о подвигах редко. От войны все ветераны защищались по-разному. Один мой родственник НИКОГДА не говорил о ней. Только раз как-то сказал: «Думаешь, мы боялись? Нет, все время бояться невозможно». И все. Между прочим, заслуженный человек был. Орденоносец. Артиллерист. Войну закончил в Кенигсберге. Потом с его медалями сын играл в расшибец. И я так понял, что все с ними так играли, потому что его не особенно наказывали. Но не с боевыми наградами, те – святое, а с теми, что получил после войны.
У Дяди Вани был другой случай. Он с нее так и не вернулся. Говорил о ней, как будто это произошло вчера. Рассказывал, что человеку оторвало голову, а он по инерции бежит еще несколько шагов. Как-то он почему-то взял и показал мне свой пиджак с наградами. Поношенный, старый, но очень чистый пиджак. Было там немного. Два ордена, не помню какие, и несколько медалей. Помню, что там не было Ордена Отечественной войны, который давали всем ветеранам в связи с тридцатилетием победы. Я его спросил об этом. «Это не орден. Это так», - ответил он.
Пил Дядя Ваня страшно. Бутылку водки каждый день. И не только ее. Это была обязательная программа. Потом было много чего еще. Его жена, толстая и добрая тетя Зина, все говорила: «И чего это с войны хорошие ребята все не вернулись, а мой алкоголик – пожалуйста! Все воюет!» Но тут надо было знать. Эти разговоры ничего не значили. Она любила его так, как женщина может любить мужчину. Она умерла раньше него. А он все жил. Он после ее смерти перестал выходить. Помню, как он каждый день открывал окно в любой сезон и в любую погоду, и просил прохожих купить ему водки. Он, по-моему, ей и питался под конец. Я жил на втором этаже и это слышал. Кто-то находился и обязательно покупал ему. НИ РАЗУ его не обманули. Магазин был в пятидесяти метрах, в нашем же доме, но в другом корпусе. Как-то и я в него пошел.
Умер он сразу. Соседка его нашла и тут же сообщила. Он не лежал. Похоронили в срок. Большого здоровья был человек. Детей у них с тетей Зиной не было, но наследники, которых при жизни никто и никогда не видел, тут же нашлись. И много. Они судились, и после каждого суда ненадолго туда вселялся новый человек. Несколько месяцев проходило, и на его место приходил кто-то другой. До моего переезда их сменилось три или четыре.
Ах, да. О боксе. Как-то я его спросил, почему он думает, что смог вернуться с войны. Он долго молчал, снова и снова затягиваясь папиросой. Потом, когда я уж думал, что не ответит, сказал: «Все бокс, наверное. Какая-то чуйка была. Как-то раз спал в окопе, чувствую, надо открыть глаза. Открыл. Все тихо. И тут голова фрица показалась. Я ее тут же на штык и надел. Вопль поднял. В общем, отбились. Они решили нас по-тихому вырезать».
Вот и всё.
С Днём защитника Отечества вас.