Старый сосед потерял не только сына, но и смысл.
Старый Доброн пришёл к нам вечером. Не через калитку, а как-то сбоку, через сад, будто стеснялся своей беды. Я сидел на крыльце, перебирал свои сокровища — дети уже спали, Мила штопала носки в доме, и тишина была такая вкусная, что не хотелось её нарушать.
— Бриль, — раздалось из темноты.
Я вздрогнул. Обернулся. Из-за яблони выступил Доброн. Старый, сгорбленный, с лицом, на котором все морщины вдруг стали глубже.
— Ты чего так поздно? — спросил я, поднимаясь. — Случилось что?
Он подошёл ближе, сел на ступеньку рядом со мной и долго молчал. Я не торопил. Если старый мерилианец молчит, значит, слова внутри тяжёлые.
— Сын мой, — сказал он наконец. — Ушёл.
— В гости? Надолго?
— Навсегда, — выдохнул он. — Сказал, что ему тесно здесь. Что мир большой, а он ничего не видел. Что хочет... как ты, Бриль. Путешествовать.
Я почувствовал, как внутри что-то кольнуло.
— И давно?
— Три дня. Я всё ждал — вернётся. Остынет. Поймёт, что дома лучше. А он не возвращается. И я... я не знаю, что делать. Как жить теперь.
Он закрыл лицо руками. Плечи его тряслись, но звука не было. Старые мерилианцы умеют плакать молча.
Я положил руку ему на плечо.
— Доброн, — сказал я. — А сколько ему лет?
— Тридцать уже. Взрослый совсем. Я думал, женится, внуков мне подарит. А он... он как ты, Бриль. Ему дорога нужна.
Я вздохнул. Как мне этого не понять?
Мы сидели до полуночи. Доброн рассказывал про сына — какой он был маленький, как учился ходить, как первый раз упал с дерева, как просил рассказывать сказки про дальние страны. Я слушал и кивал. А сам думал о Тропине, который спит сейчас в своей кроватке. О том, что через двадцать лет, может быть, и он скажет: «Пап, я ухожу».
— Ты злишься на него? — спросил я.
— Нет, — покачал головой Доброн. — Я за него боюсь. Мир большой, страшный. Вдруг он не справится? Вдруг пропадёт? Вдруг я его больше никогда не увижу?
— А если справится? — спросил я. — Если найдёт своё место, друзей, счастье? Если вернётся через год с рассказами, от которых у тебя глаза загорятся?
Доброн посмотрел на меня. В темноте его глаза блестели.
— Ты так думаешь?
— Я знаю, — сказал я. — Я сам был таким сыном. И я вернулся. Не сразу, правда. Но вернулся. И теперь у меня есть дом, семья и полные карманы историй, которые я рассказываю своим детям.
— А если не вернётся?
— Значит, ему там хорошо. И это тоже неплохо. Главное — чтобы он знал, что здесь его любят и всегда ждут.
Утром Доброн ушёл. Чуть веселее, чем пришёл. Я сунул ему в карман пирожок и сказал, чтобы заходил, если что.
Дети вышли завтракать. Тропин, как всегда, первым заметил, что я задумчивый.
— Пап, ты чего?
— Думаю, — сказал я.
— О чём?
— О том, что вы вырастете и, может быть, уйдёте.
Тропин замер с ложкой у рта. Росалия перестала жевать.
— Как это — уйдём? — спросила она.
— Ну, захотите увидеть мир. Как я когда-то. Это нормально.
— А ты?
— А я буду здесь. Ждать вас. И карманы готовить — для ваших историй.
Росалия подумала и заявила:
— Я не уйду. Я тут буду, с вами.
— И я, — кивнул Тропин. — Мы вместе.
Я улыбнулся и обнял их обоих. Двадцать лет — это так долго и так быстро. Кто знает, что будет.
Но одно я знал точно: даже если они уйдут, они всегда смогут вернуться. Потому что дом — это не место. Это мы.
Ваш Генерал Улыбок,
Бриль Веселунчик
P.S. В кармане у меня теперь лежит маленькая деревянная фигурка. Доброн вырезал её когда-то для сына, а сын оставил, уходя. «Возьми, — сказал Доброн. — Вдруг он вернётся, а фигурка будет у тебя. Хоть какая-то связь». Я храню её рядом с остальными сокровищами. И каждый раз, глядя на неё, вспоминаю: дети вырастают. Это больно и это правильно. Главное — чтобы знали, что их любят. Даже когда они далеко.