Мы сидели на кухне. За окном давно стемнело, а я всё смотрела в одну точку на скатерти. Ужин давно остыл. Димка, мой муж, даже не притронулся к еде. Он сидел напротив, откинувшись на спинку стула, и сверлил меня взглядом. Так смотрят на провинившуюся прислугу, которую вроде бы жалко увольнять, но выговор сделать надо обязательно.
Я молча теребила салфетку. В горле пересохло, но я собралась с духом и начала:
— Я сегодня узнавала… Для мамы есть путёвка в кардиологический санаторий «Сосны». Полторы недели, полный пансион, лечение, процедуры. Ей это просто жизненно необходимо, после инфаркта врачи сказали: реабилитация обязательна. Там специальная программа.
Димка даже бровью не повёл. Спросил ледяным голосом:
— Сколько?
Я сглотнула:
— Шестьдесят тысяч рублей. За две недели. Я подумала, может, из общих накоплений взять? У нас же есть деньги на чёрный день, лежат на вкладе…
Дальше я договорить не успела. Димка резко выпрямился, усмехнулся и сложил руки на груди. Эту позу я знала хорошо: так он обычно разговаривал с подчинёнными, которых собирался уволить. Или с продавцами, которые его чем-то не устраивали.
— А с какого перепугу, — начал он, чеканя каждое слово, — я должен вкладывать деньги в твою мать?
Я опешила. Сначала мне показалось, что я ослышалась.
— В смысле? Это же моя мама. Мы семья. У нас общий бюджет.
— Семья — это я, ты и наш ребёнок, — отрезал он. — А твоя мать — отдельная единица. Она нам никто. Хочешь лечить маму — лечи. Но из собственного кармана. Из своего кошелька. Ты работаешь? Вроде да. Вот и откладывай со своей зарплаты на благотворительность.
У меня перехватило дыхание. Я работаю продавцом в магазине одежды, получаю тридцать тысяч. Десять из них уходят на кружки сына, ещё пять — на проезд и обеды. Остаётся пятнадцать, и то не всегда. Как я накоплю шестьдесят?
— Дима, но шестьдесят тысяч… У меня столько нет сразу. Ты же знаешь мою зарплату. Может, хоть половину из общих денег, а остальное я сама…
— Нет, — перебил он жёстко. — Я сказал: ни копейки из нашего общего. Я не для того пашу, чтобы твоя мать в санаториях отдыхала. Она и дома может полежать. Таблетки попить.
— Ей нужны процедуры, кардиолог, физиотерапия… — попыталась я объяснить, но голос сорвался.
Димка встал, отодвинув стул так, что тот противно скрипнул по линолеуму.
— Значит, не судьба, — подвёл он черту. — И давай без истерик. Мне надоело, что твоя родня вечно тянет из нас деньги. Твоя мать приехала погостить на месяц, а торчит уже второй. Нормально? Пусть едет к себе, там и лечится.
Я хотела возразить, что мама приехала помочь с ребёнком, когда я болела, а потом у неё случился приступ, и врачи запретили её трясти в поезде. Но Димка уже развернулся и вышел из кухни, бросив на прощание взгляд, от которого у меня внутри всё заледенело.
Я осталась одна. На столе остывали тарелки с картошкой и котлетами. За стеной кашлянула мама — коротко, сдавленно, стараясь не шуметь. Она всегда старается не шуметь, когда Димка дома. Боится его раздражать.
Я закрыла лицо руками. Что значит не моя проблема? Мы женаты шесть лет. Я растила сына, вела хозяйство, терпела его вечные командировки и его мать, которая при каждом удобном случае напоминала, что я неудачница. И вот теперь он открыто заявил: твоя мать тебе не семья. Значит, и я ему не семья? Только функция?
Из коридора донёсся звук телевизора. Димка включил футбол. Ему всё равно.
Я встала, бесшумно прошла в ванную, закрылась и включила воду на полную. Только тогда позволила себе разрыдаться. Не из-за денег. Из-за того, что всё это время я жила с человеком, для которого мои чувства, моя мать, мои проблемы — пустое место.
Вода шумела, смывая слёзы. Я смотрела на своё отражение в зеркале и не узнавала себя. Красные глаза, опухшие веки. За стеной снова кашлянула мама. Я вытерла лицо полотенцем и решила: что-то надо менять. Но как?
На следующее утро я проснулась с головной болью. Глаза опухли, веки тяжёлые. Мама уже хлопотала на кухне: грела чайник, доставала хлеб. Она старалась двигаться бесшумно, но я слышала, как она осторожно ставит чашки на стол.
— Доброе утро, дочка, — сказала она тихо, когда я вошла. — Садись завтракать. Я бутерброды сделала.
Я посмотрела на неё. Лицо бледное, под глазами круги. Она явно не спала. Наверное, слышала вчерашний разговор. Тонкие стены в нашей квартире — ничего не скроешь.
— Мам, тебе нельзя вставать рано, — сказала я. — Врач сказал покой.
— Да какой покой, — махнула она рукой. — Я же не больная. Так, немного прихватило. Всё уже прошло.
Я знала, что она врёт. Она всегда врёт, когда ей плохо. Чтобы меня не беспокоить.
Мы сели за стол. Я налила чай, откусила бутерброд, но кусок в горло не лез. Мама тоже не ела, только крутила ложку в руках.
— Лена, — начала она осторожно. — Я, наверное, правда поеду домой. Чего мне тут сидеть? У вас свои дела, семья. А я только мешаю.
— Мама, ты не мешаешь, — ответила я, стараясь говорить спокойно. — И никуда ты не поедешь, пока врачи не разрешат.
— Да что врачи… В деревне воздух свежий, я там быстрее поправлюсь. И Диме спокойнее будет.
При упоминании мужа у меня внутри всё сжалось. Я хотела что-то сказать, но в этот момент в прихожей заскрежетал ключ в замке. Вернулся Димка? Нет, он ушёл на работу рано утром. Значит…
Дверь открылась, и в коридор вплыла Тамара Петровна. Я узнала бы эту походку из тысячи: тяжёлая, уверенная, хозяйская. Она никогда не звонила, не предупреждала. Просто приходила, когда хотела. Потому что это квартира её сына. То есть наша, но она считала своей.
— А где мои любимые мальчики? — пропела она с порога, имея в виду Димку и внука. Сын был ещё в школе.
Я вышла в коридор. Тамара Петровна стояла, снимая сапоги, и окинула меня цепким взглядом.
— Ой, Лена, что это у тебя лицо такое? Плакала, что ли? — спросила она с фальшивым участием.
— Доброе утро, Тамара Петровна, — ответила я сухо. — Всё нормально. Димы нет, он на работе.
— Знаю, что на работе, — она прошла на кухню, как к себе домой. — Я к нему вечером зайду. А пока посижу, чайку попью.
Увидев мою маму за столом, она слегка скривилась, но быстро взяла себя в руки.
— О, Нина Ивановна, здравствуйте. Всё ещё гостите?
Мама встала, поздоровалась. В её глазах мелькнула растерянность.
— Садитесь, Тамара Петровна, я сейчас чай свежий налью, — сказала она.
— Да сидите уж, больная, — бросила свекровь, усаживаясь напротив. — Лена сама нальёт. Руки не отвалятся.
Я молча поставила перед ней чашку. Налила чай. Тамара Петровна отхлебнула, поморщилась:
— Что за чай? Дешёвый какой-то. У Димы же был нормальный, в пакетиках, со слоником на коробке.
— Закончился, — ответила я. — Я сегодня хотела купить.
— Ах да, — усмехнулась свекровь. — У вас же теперь экономия. Слышала, вы с Димой вчера обсуждали крупные траты?
Я замерла. Значит, Димка уже нажаловался матери. Конечно, куда же без этого.
— Это наш с ним разговор, — сказала я, стараясь сохранять спокойствие.
— Ну почему же, — Тамара Петровна отставила чашку и посмотрела на мою маму. — Это касается всех. Я, знаете ли, Нина Ивановна, считаю, что каждый должен жить по средствам. И не вешать свои проблемы на детей.
Мама побледнела ещё сильнее. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не нашлась.
— Тамара Петровна, — вмешалась я. — Давайте не будем при маме.
— А что при маме? Мама должна знать правду, — свекровь говорила громко, с нажимом. — Вот скажите, Нина Ивановна, зачем вам санаторий? Лечиться можно в поликлинике, бесплатно. А детей беречь надо. У Лены семья, ребёнок. А она из-за вас вон как переживает.
— Я понимаю, — тихо ответила мама. — Я уже сказала Лене, что уеду.
— Правильно, — кивнула Тамара Петровна. — И правильно, что Димка деньги не дал. Нечего потакать. Вот я, например, никогда не прошу у детей. Сама справляюсь. И вам советую.
У меня внутри всё кипело. Я сжала руки под столом в кулаки, ногти впились в ладони.
— Мама никого не просила, — сказала я сквозь зубы. — Это я предложила. И это не ваше дело.
— Ах, не моё? — свекровь театрально подняла брови. — А то, что мой сын из-за этих разборок нервничает, это не моё? Он мне всё рассказал. Как ты на него давила, как требовала общие деньги. Хорошо, что он мужик с характером.
— Я не давила. Я попросила. Это разные вещи.
— Ой, Лена, не надо. Я всё знаю. Ты всегда умела из мужа верёвки вить. Но на этот раз не вышло. И правильно. Потому что семья — это святое. А мать, — она кивнула в сторону моей мамы, — это уже не семья. Это бывшие родственники.
В этот момент за стеной снова кашлянула мама. Коротко, надрывно. Я посмотрела на неё: лицо белое, губы трясутся. Она медленно встала из-за стола.
— Извините, — прошептала она и вышла в свою комнату.
Я хотела броситься за ней, но Тамара Петровна схватила меня за руку.
— Пусть идёт. Подумает. Может, поймёт наконец, что не надо людям мешать жить.
Я вырвала руку. Встала.
— Вы не имеете права так с ней разговаривать. Она моя мать.
— А я мать своего сына, — отрезала свекровь. — И я не позволю, чтобы из него тянули деньги. Ты зачем вообще замуж выходила? Чтобы обеспечить свою родню? Так это нечестно.
Я стояла, сжимая кулаки, и смотрела на неё. Она сидела, довольная, и допивала мой чай. Чужой чай, в чужой квартире, но чувствовала себя здесь полной хозяйкой.
В этот момент хлопнула входная дверь. Пришёл Димка. Он заглянул на кухню, увидел мать, и лицо его расплылось в улыбке.
— Мам, ты зачем приехала? Что-то случилось?
— Да так, мимо проходила, решила зайти, внука проведать. А тут вон какой цирк, — она кивнула на меня.
Димка посмотрел на меня, потом на пустой стул, где только что сидела моя мама.
— А где твоя? — спросил он пренебрежительно.
— Ушла к себе, — ответила я. — Спасибо твоей маме за тёплый приём.
— А что я? Я ничего, — вскинулась Тамара Петровна. — Я правду сказала. Нечего тут на шею садиться.
— Мам, успокойся, — Димка сел за стол. — Лен, налей и мне чаю.
Я не двинулась с места.
— Дима, твоя мать оскорбила мою маму. В нашем доме.
— Да никто её не оскорблял, — отмахнулся он. — Мама просто высказала своё мнение. И вообще, чего она не выходит? Сидит там, обижается? Пусть выходит, поговорим по-человечески.
— Она не выйдет. Ей плохо.
— Всегда ей плохо, когда разговор про деньги, — усмехнулся Димка.
Я смотрела на них двоих — таких похожих, таких уверенных в своей правоте. И вдруг поняла: это никогда не закончится. Они всегда будут вместе, а я всегда буду чужая.
— Я оплачу санаторий сама, — сказала я громко, перекрывая их перешёптывания.
Димка поднял голову. Тамара Петровна замерла с чашкой у рта.
— Что? — переспросил муж.
— Я сказала: санаторий для мамы я оплачу сама. Из своего кармана. Ты же сам предложил. Вот я и буду платить.
Димка усмехнулся, но в глазах мелькнуло недоумение.
— И где ты возьмёшь шестьдесят тысяч? В банке возьмёшь? Под какие проценты?
— Это не твоё дело, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Ты сам сказал: из собственного кармана. Вот я и найду.
Тамара Петровна фыркнула:
— Ой, насмешила. Где ты найдёшь? На панель пойдёшь?
Я промолчала. Развернулась и пошла в комнату к маме. За спиной слышался их смех.
Мама сидела на кровати, сжавшись в комок. Увидев меня, она покачала головой:
— Леночка, не надо. Не ссорься с ними из-за меня. Я правда уеду.
— Нет, мама. Никуда ты не уедешь. — Я села рядом, обняла её. — Всё будет хорошо. Я что-нибудь придумаю.
Она смотрела на меня с надеждой и болью. А я уже лихорадочно соображала: где взять деньги? В долг? Кто даст? Продать что-то? Но что у нас есть ценного?
В голове всплыла старая мамина шкатулка. Та самая, с драгоценностями. Но об этом я даже думать боялась.
Весь день я ходила как в тумане. На работе клиенты что-то спрашивали, я отвечала невпопад. Заведующая дважды делала замечание: Лена, соберись, у тебя глаза на мокром месте, иди умойся. Я умывалась, возвращалась в зал, развешивала вещи, но мысли были далеко.
Домой идти не хотелось. Я представляла эту кухню, этот смех, эти взгляды. Димка с матерью наверняка уже обсудили меня вдоль и поперёк. Тамара Петровна наверняка осталась до вечера, чтобы дождаться внука и напичкать его своими наставлениями.
Я зашла в магазин, купила хлеба, молока и дешёвого чая. Денег оставалось две тысячи до зарплаты. Две тысячи на две недели. Раньше я могла бы занять у мамы, но сейчас мама сама нуждалась в помощи.
Когда я открыла дверь квартиры, в коридоре пахло жареной картошкой. Из кухни доносились голоса. Димка, Тамара Петровна и мой сын Алёшка. Алёшка что-то рассказывал, бабушка смеялась. Моя мама сидела в своей комнате. Я это чувствовала.
Я заглянула на кухню. Алёшка сидел за столом, уплетая картошку с котлетой. Димка пил пиво. Тамара Петровна хлопотала у плиты.
— Мама пришла! — крикнул Алёшка.
— Привет, сынок, — я подошла, поцеловала его в макушку. — Как в школе?
— Нормально. А бабушка Тамара котлет нажарила, вкусные!
Я посмотрела на свекровь. Она демонстративно отвернулась к плите.
— Лена, там в кастрюле осталось, — бросила она через плечо. — Ешь, если хочешь.
— Спасибо, я не голодна.
Я вышла в коридор и постучала в комнату мамы. Тишина. Я приоткрыла дверь. Мама лежала на кровати, укрывшись пледом. Лицо белое, глаза закрыты.
— Мам, — позвала я шёпотом. — Ты спишь?
Она открыла глаза, попыталась улыбнуться.
— Заходи, дочка. Не сплю я. Так, лежу.
Я села на край кровати. В комнате было душно, пахло лекарствами.
— Мам, ты обедала?
— Да, я бутерброд сделала. Не волнуйся.
Я знала, что она врёт. На тарелке у кровати лежал надкусанный кусок хлеба с сыром. Сыр заветрился, хлеб засох. Она не ела, она просто делала вид.
— Мама, ну зачем ты себя мучаешь? Выйди на кухню, поешь нормально. Это и твоя квартира тоже.
— Не хочу я туда выходить, — тихо ответила она. — Там своя семья. А я чужая.
У меня сердце разрывалось на части.
— Ты не чужая. Ты моя мама.
— Для них чужая, — она покачала головой. — И для Димы тоже. Я всё слышала вчера. И сегодня слышала, как они с матерью разговаривали. Он сказал, что я как комок грязи, который прилип к подошве. Отодрать нельзя, а носить противно.
Я зажмурилась. Вот так, значит. Вот какие слова он говорит своей матери обо мне и о моей маме.
— Мам, прости меня, — прошептала я. — За то, что ты это слышишь. За то, что я не могу тебя защитить.
— Ты тут при чём? — мама погладила меня по руке. — Ты сама страдаешь. Я же вижу. Ты похудела, почернела вся. Леночка, уезжай со мной. Бросай ты его.
— А Алёшка? — спросила я. — Как я его брошу? Он же отец.
— Отец, — горько усмехнулась мама. — Он сына видит только вечером, и то в телефоне сидит. А воспитание на тебе. Что он даст Алёшке? Пример, как на мать орать?
Я молчала. Потому что знала: мама права. Но уехать я не могла. Квартира оформлена на Димку, это его наследство от бабушки. Я прописана, но не собственник. Алёшка прописан здесь же. Если я уйду, мне некуда идти. К маме в деревню? В доме печное отопление, вода из колодца. А Алёшке в школу, в город надо. Да и работы там нет.
— Не могу я, мам. Не сейчас.
— Тогда терпи, — вздохнула она. — Или ищи выход.
Вечером Тамара Петровна ушла. Димка проводил её и вернулся в хорошем настроении. Даже попытался обнять меня на кухне.
— Лен, ты не дуйся, — сказал он примирительно. — Ну мать у меня такая, что поделать. Она же добра желает.
Я отстранилась.
— Добра? Она мою маму оскорбила.
— Да никто не оскорблял. Она просто высказалась. У нас в семье все прямые, не любят подлизываться.
— У вас в семье, — повторила я. — А я, значит, не в семье?
— Ну ты чего придираешься к словам? — он нахмурился. — Я сказал: не дуйся. Всё нормально. Твоя мама поживёт ещё немного и уедет. И все будут счастливы.
Я ничего не ответила. Просто ушла в комнату к маме и легла на раскладушку, которую поставила там несколько дней назад. Мы с мамой долго лежали в темноте, каждая думала о своём. А потом я услышала её голос:
— Лена, ты спишь?
— Нет.
— Я тут вспомнила. У меня же есть кое-что.
Она завозилась, встала. В темноте я видела её силуэт: она подошла к шкафу, открыла дверцу, достала с верхней полки старую шкатулку. Ту самую, обитую потёртым бархатом, с медными уголками. Я помнила эту шкатулку с детства. Мама хранила в ней пуговицы, нитки, какие-то памятные мелочи.
Она села на кровать, поставила шкатулку на колени. Щёлкнул замочек.
— Зажги свет, дочка.
Я включила настольную лампу. Мама открыла крышку. Сверху лежали катушки ниток, пара старых брошек, значки. Она отодвинула их в сторону, подняла бархатную перегородку. Под ней, на дне, на белой ватке, лежало золото.
Кольцо с синим камнем и тонкий витой браслет. Я видела их раньше, но как-то не придавала значения. Мама говорила, что это старые вещи, ещё бабушкины.
— Это ещё моя бабушка носила, — тихо сказала мама. — Твоя прабабушка. Ей это кольцо муж подарил перед самой революцией. А браслет потом купили, уже в двадцатые, когда золото сдавали, но этот уцелел. Я их всю жизнь берегла. Думала, тебе оставить или внучке.
— Мама, ты чего? — я смотрела на украшения. — Зачем ты показываешь?
— Затем, — она взяла кольцо в руки, повертела перед глазами. — Камень настоящий, сапфир. Золото старое, высокой пробы. Это не современная бижутерия. За это хорошие деньги дадут.
У меня внутри всё похолодело.
— Мама, нет. Ты что! Это же память! Это нельзя продавать.
— А мне жизнь дороже, — жёстко сказала она. — И твои нервы. Я на тебя посмотрела: ты вся извелась. Из-за меня, из-за этих шестидесяти тысяч. А деньги вот они, лежат.
— Это не наши деньги, это реликвия.
— Реликвия — это память о людях. А люди, Лена, хотели, чтобы мы жили хорошо. Чтобы их детям и внукам легче было. Думаешь, прабабка была бы против, если б узнала, что её кольцо спасло правнучку от развода и инфаркта? — мама говорила твёрдо, без тени сомнения. — Завтра же пойдёшь в ломбард.
— Я не пойду, — замотала я головой. — Я лучше в долг возьму. Или кредит.
— Кредит под какие проценты? Чтобы ты потом три года выплачивала? А если не дадут? У тебя же зарплата маленькая, официальная — копейки. Нет, дочка. Бери. Отдашь, когда сможешь, если сможешь. А нет — значит, так тому и быть. Зато я буду знать, что помогла тебе.
Я смотрела на кольцо. Оно лежало на ладони у мамы, тёплое от её рук. Синий камень блестел в свете лампы. Тонкая работа, старинная филигрань. Сколько лет этому кольцу? Сто? Оно пережило революцию, войны, голод, переезды. И теперь должно лечь на прилавок ломбарда.
— Мама, я не могу.
— Можешь, — она сунула мне кольцо и браслет в руку. — Спрячь. А завтра сходи и узнай, сколько дадут. Просто узнай. А там решим.
Я сидела и сжимала в кулаке холодный металл. Золото быстро нагрелось от моей кожи. В голове шумело. Перед глазами стояло лицо Димки: его усмешка, его ледяной взгляд. И голос Тамары Петровны: Где ты найдёшь? На панель пойдёшь?
Вот я и нашла. Не на панель. В шкатулке у мамы.
— Спасибо, мама, — прошептала я.
Она обняла меня, поцеловала в голову.
— Спи, дочка. Завтра новый день.
Утром я ушла рано, пока все спали. Димка храпел в спальне, мама ещё не вставала. Я натянула старую куртку, сунула украшения в карман и вышла на улицу. Морозный воздух обжёг лицо. В голове было пусто и тревожно.
Ломбардов в нашем районе три. Я выбрала тот, что подальше от дома, чтобы никто из знакомых не увидел. Вошла внутрь, огляделась. Стёкла бронированные, решётки на окнах, на стене камеры. Пахнет пылью и металлом.
Молодой человек за стойкой лениво листал телефон.
— Здравствуйте, — сказала я тихо. — Хочу оценить.
Я выложила на стекло кольцо и браслет. Парень посмотрел, взял в руки, покрутил. Потом поднёс к глазу какую-то лупу.
— Минуту, — сказал он и скрылся в подсобке.
Я стояла и ждала. Сердце колотилось где-то в горле. Вдруг это дешёвка? Вдруг ничего не стоит? Что тогда делать?
Минут через пять вышел другой мужчина, постарше, с седыми усами. Он нёс украшения на бархатной подложке.
— Ваши? — спросил он.
— Да, мои. То есть мамины. Семейные.
— Старина, — кивнул он. — Золото 56 пробы, это дореволюционное. Кольцо с сапфиром, огранка старая, камень чистый, царапин нет. Браслет — филигранная работа, таких сейчас не делают. Вес приличный.
— Сколько? — выдохнула я.
Он посмотрел на меня внимательно, потом на украшения.
— Восемьдесят тысяч могу дать. За оба.
У меня подкосились ноги.
— Восемьдесят?
— Да. Если не согласны, можете в другие места сходить, но везде примерно так же. Старина, но не антиквариат, спрос не огромный.
— Я согласна, — выпалила я, боясь, что он передумает.
Оформили быстро. Деньги дали наличными. Я пересчитала при нём: восемьдесят тысяч, пятьтысячными купюрами. Никогда в жизни у меня не было столько денег сразу. Я сунула пачку в карман, спрятала поглубже, застегнула куртку на все пуговицы.
На улице кружилась голова. Я шла и не чувствовала ног. Восемьдесят тысяч. Маме на санаторий хватит, и ещё останется. На лекарства, на нормальную еду. Я смогу.
Я зашла в магазин, купила продуктов: сыр, колбасу, фрукты, хороший чай в пакетиках со слоником на коробке. Пусть видят, что я не нищенка. Пусть Димка знает: я могу сама.
Когда я вернулась домой, в прихожей висела куртка мужа. Он пришёл раньше. Из кухни доносился запах кофе. Я сунула конверт с деньгами поглубже в карман своего пальто, повесила его в шкаф и пошла на кухню.
Димка сидел за ноутбуком, пил кофе. Даже головы не поднял.
— Где была? — буркнул он.
— В магазин ходила, — ответила я, разгружая пакеты. — Продукты купила.
— Ага, — он глянул мельком. — Смотри, мне завтра аванс платят. Так что если что, я себе новые кроссовки возьму. Твои мать ещё здесь?
— Здесь, — коротко ответила я.
— Долго она ещё?
— Сколько нужно, столько и будет.
Димка хмыкнул, но промолчал. Я поставила чайник, достала новую пачку чая. Он увидел коробку.
— О, мой чай купила? Наконец-то допёрло, что дешёвку пить невозможно.
— Это мамин санаторий, — сказала я тихо, но чётко. — Я его оплачу.
— Да-да, рассказывай, — усмехнулся он и уткнулся в экран.
Я смотрела на него и чувствовала странное спокойствие. Деньги лежали в кармане. Мама скоро поедет лечиться. А Димка пусть думает что хочет. Скоро он узнает, на что я способна.
Прошло несколько дней. Мама уехала в санаторий. Я провожала её на вокзале, купила билет в плацкарт, загрузила в сумку продукты, лекарства, смену белья. Она стояла у вагона, кутаясь в старый пуховый платок, и смотрела на меня с такой благодарностью, что у меня сердце сжималось.
Леночка, спасибо тебе, дочка, сказала она на прощание. Ты даже не представляешь, что для меня сделала. Я век буду молиться.
Мама, перестань, я отмахивалась, хотя у самой глаза были на мокром месте. Ты главное лечись, слушайся врачей, гуляй, дыши воздухом. Я позвоню.
Поезд тронулся. Я стояла на перроне, махала рукой, пока вагон не скрылся из виду. А потом пошла домой. И впервые за долгое время на душе было легко. Мама в безопасности, под присмотром, ей помогут. А остальное как-нибудь переживём.
Димка поначалу не заметил ничего. Он вообще редко замечал то, что его не касалось. Утром уходил на работу, вечером приходил, ужинал, смотрел телевизор, залипал в телефоне. Про маму спросил только раз:
Уехала твоя?
Уехала, ответила я коротко.
Ну и хорошо, кивнул он. А то загостилась.
Я промолчала. Спорить не хотелось. Да и смысла не было.
Через неделю после отъезда мамы я получила зарплату и премию. Тридцать пять тысяч. Я отложила пятнадцать на продукты и коммуналку, а остальные решила отнести в ломбард. Хотела выкупить кольцо и браслет. Мама звонила каждый вечер, рассказывала про процедуры, про вкусную еду, про добрых врачей. Голос у неё стал бодрее, я слышала это даже по телефону. Значит, всё правильно. Значит, не зря.
Я поехала в тот же ломбард. Седоусый оценщик меня узнал.
А, с кольцом пришли? спросил он.
Да, хочу выкупить, сказала я. Сколько нужно?
Он назвал сумму. Восемьдесят пять тысяч. С учётом процентов за хранение.
У меня было только двадцать. Я растерялась.
Я могу частями? спросила я. Сначала половину, потом остальное?
Можете, конечно, кивнул он. Но вещь будет лежать у нас, пока не выплатите полностью. Если через месяц не заберёте, уйдёт в продажу.
Я согласилась. Внесла двадцать, взяла квитанцию, спрятала в кошелёк. Через месяц получу ещё зарплату, может, подработку найду. Выкуплю обязательно.
Квитанцию я положила в карман куртки. Дома вытащить забыла. Закрутилась: Алёшке уроки проверить, ужин приготовить, Димке рубашку погладить. А наутро ушла на работу в другой куртке. Та, старая, так и осталась висеть в прихожей с квитанцией в кармане.
Две недели пролетели незаметно. Мама звонила, радовалась, говорила, что давление пришло в норму, что таблетки уменьшили, что познакомилась с хорошими людьми. Я слушала её и улыбалась. Дома было тихо. Димка не скандалил, свекровь не приходила. Затишье перед бурей, как оказалось.
В пятницу вечером я вернулась с работы пораньше. Димка должен был прийти позже, у них там корпоратив намечался. Алёшка ушёл гулять с друзьями. Я включила чайник, достала печенье, села за стол отдохнуть. И тут услышала, как хлопнула входная дверь.
Дима? удивилась я. Ты же должен быть на корпоративе?
Но это был не Дима. В коридоре стояла Тамара Петровна. С какими-то пакетами, раскрасневшаяся с мороза.
Ой, Лена, ты дома? Хорошо, пропела она. А я к вам с гостинцами. Пирожков напекла, внучка побаловать. Дима где?
На работе, сказала я. Будет позже.
Ну ничего, я посижу, подожду, она уже разувалась. Ты чай пьёшь? Ну и славно, вместе попьём.
Она прошла на кухню, села за стол, выложила на тарелку пирожки. Я налила ей чай. Она отхлебнула, покосилась на меня.
Что-то ты повеселела в последнее время, заметила она. Аж светишься вся. Случилось что?
Всё нормально, ответила я. Мама поправляется. В санатории хорошо.
Ах да, санаторий, протянула свекровь. Кстати, а откуда деньги взяла? Димка говорит, ты из общих не брала. Сама где нашла?
Я замерла. Не хотелось ей рассказывать. Но врать тоже не умею.
Накопила, сказала я коротко.
Накопила? Тамара Петровна усмехнулась. На тридцать тысяч? Лена, я не дура. Ты или кредит взяла, или ещё что. Димка переживает, между прочим. Вдруг ты в долги влезла, а отвечать ему?
Это мои проблемы, ответила я жёстко. Я же сама плачу. Как вы с Димой и хотели.
Она поджала губы, но промолчала. Допила чай, съела пирожок, ещё покосилась на меня. Потом встала, прошла в прихожую.
Я пойду, сказала. Передам Димке, что заходила. И пусть позвонит.
Я пошла проводить её. И тут случилось то, чего я боялась. Тамара Петровна замешкалась у вешалки, снимая своё пальто. И вдруг нагнулась, подняла что-то с пола.
Это что? спросила она.
Я подошла ближе. У неё в руках была жёлтая бумажка. Квитанция из ломбарда. Та самая, которую я забыла в кармане. Видно, выпала, когда я куртку перевешивала.
Дай сюда, сказала я, протягивая руку.
Но она уже читала. Глаза её бегали по строчкам, лицо вытягивалось.
Так, так, бормотала она. Ломбард. Залог ювелирных изделий. Сумма двадцать тысяч. Остаток долга шестьдесят пять. Это что же, Лена? Ты вещи закладываешь? Чьи вещи?
Мои, ответила я. Отдайте квитанцию.
Она отдернула руку.
Твои? А ну покажи, что закладывала?
Я молчала. Не хотела объяснять. Но она не отставала.
Молчишь? Значит, есть что скрывать. Или не твои это вещи? Или Димкины? Он знает?
Дима не знает, вырвалось у меня. И это не его дело.
Ах, не его? Она злорадно улыбнулась. Ну погоди, вечером он узнает. Всё узнает. И про санаторий, и про заклады. Я ему расскажу, какая у него женушка-промотаха.
Она сунула квитанцию в карман, натянула сапоги и вылетела из квартиры, хлопнув дверью. Я осталась стоять в прихожей. В голове билась одна мысль: всё пропало.
Димка пришёл поздно, весёлый, пахнущий алкоголем. С порога начал рассказывать, как было здорово на корпоративе, какие смешные конкурсы, как он выиграл в лотерею бутылку шампанского. Я слушала молча, ждала.
Мать звонила, вдруг сказал он, раздеваясь. Голос странный. Что-то про ломбард говорила, про какие-то твои вещи. Ты закладывала что-то?
Я вздохнула. Лучше сказать сразу.
Да, ответила я. Закладывала.
Он замер, так и не сняв куртку.
Что закладывала?
Мамины украшения. Старинные. Кольцо и браслет.
Димка медленно повернулся. Лицо его наливалось кровью.
Чьи украшения? переспросил он тихо.
Мамины. Ещё прабабушкины.
Ах, мамины! вдруг заорал он так, что я вздрогнула. То есть ты, значит, пока я на работе спину гну, таскаешь семейные ценности в ломбард? Чтобы свою мать в санаторий отправить?
Они мои, сказала я, стараясь говорить спокойно. Мама мне их отдала.
Врёшь! заорал он снова. Они в браке появились, значит, общие! Ты не имела права без меня распоряжаться!
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается злость. Та, что копилась годами. Та, что я всегда давила, заталкивала глубоко, чтобы не ссориться, чтобы сохранить семью.
Дима, это наследство. Моё личное. По закону это только моё.
Пошла ты со своим законом! Он шагнул ко мне, сжимая кулаки. Я тебе, значит, квартиру предоставил, живи, не хочу, а ты у меня за спиной такие дела проворачиваешь? А если бы это были мои вещи? Если бы я закладывал что-то без спроса?
Ты бы закладывал свои, а я закладываю свои, ответила я. И маму мою ты выгнать хотел. А я её спасла. Своими деньгами. Своими вещами. Без твоей помощи.
Он замахнулся. Я зажмурилась. Но удара не последовало. Он опустил руку, развернулся и со всей силы ударил кулаком по стене. Штукатурка посыпалась на пол.
Ты пожалеешь об этом, прошипел он. Я тебе этого не прощу. И матери твоей не прощу. Чтобы духу её здесь больше не было. Поняла?
Поняла, сказала я тихо.
Он ушёл в спальню, хлопнув дверью. Я осталась в прихожей. Смотрела на осыпавшуюся штукатурку, на его ботинки, брошенные посреди коридора, на свою куртку, из кармана которой выпала квитанция.
В комнате завозился Алёшка. Высунулся, испуганный:
Мам, что случилось? Почему папа кричит?
Всё хорошо, сынок, я подошла, обняла его. Иди спи. Папа просто устал.
Алёшка недоверчиво посмотрел на меня, но послушно ушёл в свою комнату.
Я села на кухне, налила себе холодного чая, отпила. Руки тряслись. Перед глазами стояло перекошенное лицо мужа. В ушах звенело от его крика.
Что дальше? Димка не из тех, кто забывает и прощает. Он будет мстить. Мелко, подло, но будет. Тамара Петровна теперь каждую неделю будет приползать и капать на мозги. А я? Я должна выкупить кольцо. Должна вернуть маме её память.
Я достала телефон, набрала мамин номер. Она ответила почти сразу, бодрым голосом:
Леночка! Как хорошо, что позвонила! А у меня сегодня процедуры прошли отлично, давление сто двадцать на восемьдесят, представляешь?
Мама, всё хорошо, я просто соскучилась, сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Там у нас... всё нормально. Ты лечись, не волнуйся.
Ладно, дочка, я рада. Скоро приеду, тогда и наговоримся. Целую.
Я отключилась. Посидела ещё немного. Потом встала, вымыла чашку, убрала со стола. Завтра новый день. Завтра я начну искать подработку. Завтра я буду думать, как выбраться из этого ада.
Но сегодня мне просто хотелось лечь и закрыть глаза. Чтобы ничего не видеть и не слышать.
Я легла на раскладушку в маминой комнате. Здесь ещё пахло ею, её духами, её лекарствами. Я свернулась калачиком и заплакала. Тихо, чтобы никто не слышал. Чтобы Алёшка не проснулся. Чтобы Димка не пришёл и не увидел мою слабость.
Утром я встала разбитая. Голова гудела, глаза опухли. Димка уже ушёл на работу, даже не попрощавшись. Алёшка собирался в школу.
Мам, а папа злой какой-то утром был, сказал он. Ты с ним поссорилась?
Всё хорошо, сынок, я погладила его по голове. Взрослые иногда ссорятся, это бывает. Ты иди, не опоздай.
Он ушёл. Я осталась одна. Села за стол, налила кофе. Вспомнила вчерашнее, и снова защипало в глазах. Но я взяла себя в руки. Надо жить дальше. Надо работать. Надо копить.
Я достала из кошелька квитанцию. Жёлтая бумажка с печатями. Шестьдесят пять тысяч осталось. Через две недели зарплата, ещё через две — аванс. Если снять с продуктов, если не покупать лишнего, может, наскребу. И подработку надо искать. В выходные, может, в магазин возьмут или промоутером.
Телефон зазвонил. Номер незнакомый. Я ответила.
Лена? услышала я насмешливый голос Тамары Петровны. Ну что, одумалась? Или будешь дальше доброй дочкой прикидываться?
Чего вы хотите? спросила я устало.
Я хочу, чтобы ты знала: я Димке всё рассказала. В красках. И про ломбард, и про твои секреты. Он теперь злой на тебя, как сто чертей. Думаешь, он тебе это простит? Как бы не так.
Я молчала.
Ты, Лена, запомни, продолжала она. В этой семье я главная. И если я скажу Димке развестись с тобой, он разведётся. И останешься ты на улице, с ребёнком. А Алёшка наш, он Димкин, никуда ты его не денешь.
У меня похолодело внутри. Алёшка. Она права, если дойдёт до развода, Димка будет за сына драться. У него квартира, у него работа, у него адвокаты. А у меня что? Комната в общежитии?
Я не буду с вами разговаривать, сказала я и отключилась.
Но осадок остался. Тяжёлый, липкий страх.
Весь день я ходила сама не своя. Клиенты что-то спрашивали, я путала размеры, дважды ошиблась в чеке. Заведующая вызвала в подсобку и сказала: Лена, или бери отпуск за свой счёт и отдыхай, или увольняйся. Так работать нельзя.
Я пообещала исправиться. Вечером пришла домой, уставшая, вымотанная. Димка сидел на кухне, пил пиво. При моём появлении даже не повернулся.
Я прошла в комнату, села на кровать. Достала телефон, набрала мамин номер. Она ответила радостно, взахлёб рассказывала про последний день в санатории, про подарки, про новые знакомства. Я слушала и молчала. Не могла её расстраивать.
Мама, я потом перезвоню, сказала я. Устала очень.
Конечно, дочка, отдыхай. Я скоро приеду, тогда и наговоримся.
Я отключилась. Легла, закрыла глаза. И вдруг поняла: я не хочу, чтобы она возвращалась. Не хочу, чтобы она видела этот ад. Не хочу, чтобы Димка и его мать снова её унижали.
Но как ей сказать? Как объяснить, что дома её не ждут? Что здесь всё хуже, чем было?
Я не знала ответа. И от этого становилось ещё страшнее.
Месяц после того скандала тянулся медленно, как густая смола. Мы с Димкой жили в одной квартире, но стали чужими людьми. Он спал в спальне, я на раскладушке в маминой комнате. Разговаривали только по необходимости: где пульт, кто возьмёт Алёшку из школы, закончился ли хлеб. Никаких лишних слов, никаких взглядов.
Я старалась не думать о плохом. Работала, забирала Алёшку, готовила, убирала. Вечерами садилась за квитанцию из ломбарда и считала деньги. Шестьдесят пять тысяч остаток. Я откладывала каждую копейку. Не покупала себе ничего, даже колготки штопала старые. На обед брала с собой бутерброды с дешёвым сыром. Димка не спрашивал, куда деваются деньги. Ему было всё равно.
Через две недели я получила зарплату. Тридцать тысяч. Я оставила себе пять на самые необходимые продукты, остальные понесла в ломбард. Оценщик кивнул, принял деньги, выдал новую квитанцию. Осталось тридцать пять. Ещё чуть-чуть, и кольцо с браслетом вернутся ко мне.
Мама позвонила и сказала, что возвращается. Поезд через три дня. Я обрадовалась и испугалась одновременно. Обрадовалась, потому что соскучилась. Испугалась, потому что не знала, как она воспримет нашу новую жизнь. Димка даже не спросил, когда приезжает тёща. Ему было плевать.
Я встретила маму на вокзале. Она вышла из вагона посвежевшая, отдохнувшая, с румянцем на щеках. Глаза блестели, улыбка широкая.
Леночка! крикнула она и бросилась меня обнимать. Я так соскучилась!
Мама, как хорошо, что ты приехала, шептала я, прижимаясь к ней.
Дома она огляделась, сразу почувствовала напряжение. Димка сидел на кухне с телефоном, даже не вышел поздороваться.
А где Дима? спросила мама тихо.
На кухне, ответила я. Работает.
Она заглянула в кухню, сказала осторожно:
Здравствуй, Дима. Спасибо, что пустил меня пожить.
Димка поднял голову, посмотрел на неё холодно.
Здравствуйте, буркнул он и снова уткнулся в экран.
Мама растерянно посмотрела на меня. Я отвела её в комнату, закрыла дверь.
Что случилось? спросила она. Почему он такой?
Я села на кровать и выдохнула. Рассказала всё. Про скандал, про квитанцию, про угрозы Тамары Петровны, про то, что мы почти не разговариваем. Мама слушала молча, только бледнела с каждой минутой.
Лена, прошептала она. Это я виновата. Из-за меня всё.
Нет, мама. Ты не виновата. Это они.
Она обняла меня, погладила по голове, как в детстве.
Что же делать будем?
Не знаю, ответила я. Но кольцо я выкуплю. Осталось немного.
Через два дня грянул новый гром. Я пришла с работы, открыла дверь и услышала голоса. На кухне сидели Димка и Тамара Петровна. Они пили чай и о чём-то тихо переговаривались. При моём появлении замолчали.
Здравствуйте, сказала я.
Тамара Петровна окинула меня презрительным взглядом и отвернулась. Димка даже не посмотрел. Я прошла в комнату к маме. Она сидела на кровати с книгой, но видно было, что не читает.
Опять пришла, шепнула она. Уже час сидят.
Я выдохнула. Ладно, переживём.
Вечером, когда свекровь ушла, Димка зашёл в мамину комнату без стука. Мы с мамой вздрогнули.
Слушай сюда, сказал он, глядя на меня. Я с матерью поговорил. Она права: так дальше жить нельзя. Ты со своим характером и со своей матерью мне надоела. Или вы обе съезжаете, или я подаю на развод.
У меня сердце упало в пятки.
Дима, опомнись. Куда мы пойдём?
Мне всё равно, усмехнулся он. Хоть на вокзал. Квартира моя. Я здесь хозяин.
Мама встала, подошла к нему.
Дима, пожалуйста, давайте поговорим спокойно. Мы не хотим проблем. Я скоро уеду, Лена останется…
Молчать, перебил он. Ты вообще молчи. Из-за тебя всё. Сидела бы у себя в деревне, ничего бы не было.
Мама побледнела, но сдержалась. Я шагнула вперёд.
Не смей так с мамой разговаривать.
А что ты мне сделаешь? он усмехнулся. Денег у тебя нет, жилья нет. Кто ты без меня? Никто.
И вышел, хлопнув дверью.
Мы с мамой стояли и смотрели друг на друга.
Лена, что же это? прошептала она. Он же выгонит нас.
Не выгонит, сказала я, хотя внутри всё дрожало. Не имеет права. Я здесь прописана. И Алёшка прописан.
Прописана, но не собственник, вздохнула мама. А собственник он. Может выгнать. Через суд, но может.
Я знала. Я боялась этого с того самого дня, как вышла за него замуж.
Три дня прошли как в аду. Димка не разговаривал, ходил мимо, как сквозь пустое место. Тамара Петровна звонила каждый вечер, что-то нашёптывала. Мама старалась не выходить из комнаты, чтобы лишний раз не попадаться на глаза. Алёшка чувствовал напряжение, стал тихим, почти не играл.
В пятницу вечером, когда я вернулась с работы, в квартире пахло лекарствами. Мама лежала на кровати, бледная, с капельками пота на лбу.
Мама, что с тобой? я бросилась к ней.
Сердце прихватило, прошептала она. Ты не волнуйся, я таблетку выпила.
Я измерила давление. Сто шестьдесят на сто. Это было плохо. Очень плохо.
Мама, надо вызывать скорую.
Не надо, Лена. Полежу и пройдёт. Не хочу в больницу.
Я не слушала, набрала 103. Скорая приехала через двадцать минут. Врач посмотрел, сделал укол, сказал, что нужно в стационар. Кардиология, наблюдение, капельницы.
Маму увезли. Я осталась в пустой комнате, пахнущей валокордином. Сидела на кровати и смотрела в стену. Димка заглянул, спросил:
Чего случилось?
Скорая увезла маму, ответила я. Давление.
Он хмыкнул и ушёл.
В больницу меня пустили только на следующий день. Мама лежала в палате, бледная, но уже с румянцем. Рядом капельница.
Леночка, пришла, улыбнулась она. Ты не волнуйся, здесь хорошо. Врачи заботливые.
Я села рядом, взяла её за руку.
Прости меня, мама.
За что?
За всё. Что ты из-за меня в больнице.
Глупая, она погладила меня по голове. Это не из-за тебя. Это жизнь. Иди домой, отдыхай. Я позвоню.
Я пошла домой. В квартире было темно, Димка ещё не пришёл. Я легла на раскладушку и провалилась в тяжёлый сон без сновидений.
Утром меня разбудил звонок телефона. Мама.
Лена, меня сегодня выписывают. Давление нормализовалось. Я приеду, соберу вещи и уеду к себе в деревню. Здесь мне лучше будет.
Мама, не надо. Останься.
Нет, дочка. Я вижу, как тебе тяжело. Я не хочу быть обузой. Уеду, и, может, у вас с Димой наладится.
Мама, ничего не наладится.
Наладится, не наладится, но я не могу тут сидеть и смотреть, как ты мучаешься. Я позвоню, как доеду.
Она отключилась. Я заплакала. В который раз за этот месяц.
Вечером мама приехала, молча собрала вещи. Димка даже не вышел попрощаться. Я проводила её до такси. Мы обнялись.
Береги себя, дочка. Звони каждый день.
Обязательно, мама. Ты тоже.
Машина уехала. Я стояла на тротуаре и смотрела вслед, пока огоньки не скрылись за поворотом.
Вернулась в пустую квартиру. Зашла в мамину комнату. Пахло ею, её духами. Я села на кровать и долго сидела, глядя в одну точку.
Через неделю пришло время платить последнюю часть долга за кольцо. У меня было тридцать пять тысяч. Ровно столько, сколько нужно. Я пошла в ломбард счастливая, предвкушая, как заберу украшения, как позвоню маме и скажу, что всё в порядке.
Оценщик посмотрел мои квитанции, покопался в компьютере, потом развёл руками.
Извините, ваши вещи вчера ушли в продажу. Срок хранения истёк, вы не успели.
У меня потемнело в глазах.
Как не успела? Я же пришла ровно в срок!
Срок истёк вчера, повторил он. По правилам ломбарда, если заёмщик не выкупает вещь в течение тридцати дней, она выставляется на продажу. Ваши украшения купили вчера вечером.
Я схватилась за стойку, чтобы не упасть.
Кто купил? Можно вернуть?
Не можем, извините. Покупатель неизвестен, сделка оформлена. Ничем не могу помочь.
Я вышла на улицу, села на лавочку. В руках мятые квитанции. Мамины украшения, память о прабабушке, ушли чужим людям. Из-за одного дня. Из-за одного проклятого дня.
Как я скажу маме? Что я ей скажу?
Я позвонила ей вечером, голос дрожал.
Мама, прости меня. Я не успела выкупить кольцо. Продали.
Она молчала долго. Потом вздохнула.
Леночка, не убивайся. Это всего лишь вещи. Главное, что ты жива, что я жива. Продали и продали. Значит, так надо.
Но мама, это же память.
Память у нас в сердцах, дочка. А золото — оно просто металл. Переживём.
Я знала, что она говорит так, чтобы меня успокоить. Но легче не становилось.
Домой идти не хотелось. Я бродила по улицам, пока не замёрзла. Вернулась поздно. Димка сидел на кухне, смотрел телевизор. При моём появлении даже не обернулся.
Я прошла в свою комнату, легла. И тут в кармане завибрировал телефон. Сообщение от неизвестного номера.
Лена, это ты продавала кольцо с сапфиром в ломбарде на Советской? Я его купила. Очень красивое. Если хотите вернуть, могу продать. Но дорого. Пишите.
Я вскочила с кровати. Сердце заколотилось. Неужели есть шанс?
Я написала сразу же: Сколько?
Ответ пришёл через минуту: Сто двадцать тысяч.
Я выдохнула. Сто двадцать. У меня нет таких денег. Ни сейчас, никогда. Я набрала мамин номер, но сразу сбросила. Не хотела её расстраивать.
Всю ночь я не спала. Лежала, смотрела в потолок и думала. Сто двадцать тысяч. Где их взять? Продать нечего. Занять не у кого. Кредит не дадут.
Утром я написала ещё раз: Можно частями?
Нет, сразу. Деньги сейчас нужны.
Я отложила телефон. Всё. Конец. Кольцо ушло навсегда.
Димка ушёл на работу, даже не попрощавшись. Я собралась, поехала в больницу к маме. Она уже выписывалась, ждала меня в холле.
Лена, что с лицом? спросила она. Опять что-то случилось?
Я рассказала про сообщение. Мама покачала головой.
Не бери в голову, дочка. Не судьба. Значит, этому кольцу суждено было уйти. Может, его купила хорошая женщина, будет носить и радоваться.
Я обняла её и заплакала. Она гладила меня по спине и шептала: всё хорошо, всё будет хорошо.
Но я знала: ничего хорошего не будет. Дома меня ждал холодный муж, пустая комната и чувство, что я всё потеряла. И кольцо, и покой, и надежду.
Прошло два месяца. Два долгих, холодных месяца. Зима кончилась, наступил март, но на душе у меня по-прежнему была зима. Мама звонила каждый вечер, рассказывала про свои дела в деревне: снег растаял, скоро огород сажать, куры начали нестись. Голос у неё был бодрый, но я чувствовала, что она скучает и переживает за меня.
Я работала, копила деньги. Снимала с каждой зарплаты понемногу, откладывала в конверт. Мечтала когда-нибудь накопить на первоначальный взнос за маленькую квартирку. Понимала, что это фантастика, но мечтать не запретишь.
Димка всё так же жил своей жизнью. Мы почти не пересекались. Он уходил рано, возвращался поздно, иногда ночевал у друзей. Я не спрашивала где, он не рассказывал. Алёшка привык к такой жизни, перестал обращать внимание на напряжение между родителями. У него была своя жизнь: школа, друзья, компьютер.
В тот вечер я вернулась с работы уставшая. На работе был завал, привезли новую коллекцию, разбирали до вечера. Дома было тихо. Я разогрела ужин, села перед телевизором. И тут в коридоре заскрипела дверь. Вернулся Димка. Раньше обычного.
Он зашёл на кухню, и я сразу поняла: что-то случилось. Лицо серое, глаза красные, руки трясутся. Он сел за стол, уронил голову на руки и замер.
Я смотрела на него и молчала. В голове пронеслось много мыслей: уволили, попал в аварию, проиграл деньги. Но спрашивать не хотелось.
Димка поднял голову, посмотрел на меня мутным взглядом.
Лена, сказал он хрипло. Мама… у мамы рак нашли.
У меня внутри всё оборвалось. Тамара Петровна, при всей моей нелюбви к ней, всё-таки человек. И мать. И бабушка Алёшки.
Что значит нашли? спросила я тихо.
Опухоль в желудке. Злокачественная. Врачи говорят, операция нужна срочно, пока не пошли метастазы. Здесь, в нашем городе, таких операций не делают. Только в Москве, в онкоцентре. Там есть профессор, он берётся. Но… он замолчал.
Сколько? спросила я.
Двести пятьдесят тысяч. Сама операция плюс реабилитация первое время. У меня таких денег нет. Я всё обзвонил, никто не даст. Кредитку заблокировали, скоринговый балл упал, я пару раз просрочил платежи. Лена, я не знаю, что делать.
Он смотрел на меня с такой отчаянной надеждой, что мне стало не по себе. Этот человек два месяца назад орал на меня, выгонял мою мать, унижал. А теперь сидит передо мной, как побитый пёс, и ждёт помощи.
А я тут при чём? спросила я холодно. Ты же сам учил: каждый платит за своих.
Димка дёрнулся, словно я ударила его.
Лена, прошу тебя. Я знаю, я виноват. Я кретин, я сволочь. Но мама… она не заслужила. Ты же сама мать, ты должна понимать.
Я должна? Я усмехнулась. А когда моя мать лежала с инфарктом, ты говорил, что это не твоя проблема. Твоя мать мне в лицо говорила, что моя мама нам чужая. Помнишь?
Помню, прошептал он. Я всё помню. И я готов на всё. Хочешь, я на колени встану?
Он сполз со стула и бухнулся на колени прямо на грязный линолеум. Я смотрела на него сверху вниз и чувствовала странное спокойствие. Ни жалости, ни злости. Пустота.
Встань, сказала я. Не унижайся.
Он не встал.
Лена, помоги. Я отработаю. Я всю жизнь буду тебе должен. Только маму спаси.
Я отошла к окну, посмотрела на тёмную улицу. Мысли метались. Двести пятьдесят тысяч. У меня есть семьдесят, которые я копила. Этого мало. Но есть один шанс.
Я повернулась.
У меня есть семьдесят тысяч, сказала я. Этого мало. Но я знаю, где взять ещё.
Димка вскинул голову.
Где?
Помнишь кольцо, которое я закладывала? То, с сапфиром?
Он кивнул.
Его купила какая-то женщина. Потом она мне писала, предлагала выкупить за сто двадцать. Я тогда не могла. Но, может, она ещё не продала. Если я её найду, договорюсь… сто двадцать плюс мои семьдесят — это сто девяносто. Нужно ещё шестьдесят.
Димка вскочил.
Я найду шестьдесят. Машину продам, она ещё на ходу, тысяч сорок дадут. У друзей займу, у брата. Лена, прошу, найди эту женщину.
Я кивнула.
Найду. Но на моих условиях.
Каких угодно, выдохнул он.
Я села напротив него и заговорила медленно, чётко:
Первое: я даю свои семьдесят не просто так. Это займ. Оформляем расписку у нотариуса, с процентами. Вернёшь через год с хвостиком.
Согласен.
Второе: ты сам ищешь шестьдесят тысяч. Я в это не лезу.
Согласен.
Третье: когда мы выкупим кольцо, оно моё. Ты на него не претендуешь. Это мамино наследство, и оно вернётся к маме.
Конечно, твоё.
И четвёртое: твоя мать извинится перед моей мамой. Лично, по телефону. Скажет, что была неправа. И ты при ней скажешь, что уважаешь мою мать.
Димка замялся. Я видела, как ему тяжело представить этот разговор. Но он кивнул.
Сделаю. Всё сделаю.
Тогда я завтра начинаю искать ту женщину.
Номер сохранился у меня в телефоне. Я написала сообщение: Здравствуйте, вы предлагали продать кольцо. Оно ещё у вас?
Ответ пришёл через час. Да, не продала ещё. Решила подождать. А что, надумали?
Я объяснила ситуацию, сказала, что готова выкупить за сто двадцать, как вы и просили. Женщина согласилась встретиться через два дня.
Встреча была в кафе неподалёку от моего дома. Женщина оказалась приятной, лет пятидесяти, в очках. Она достала кольцо, и у меня сердце забилось чаще. Оно было такое же красивое, как в тот день, когда мама достала его из шкатулки.
Забирайте, сказала она. Я понимаю, это семейное. Хорошо, что решили вернуть.
Я отсчитала сто двадцать тысяч. Мои семьдесят и пятьдесят, которые дал Димка от продажи машины. Остальные десять он нашёл у друзей. Мы распрощались.
Кольцо лежало в кармане, тяжёлое, тёплое. Я сжимала его в кулаке и чувствовала, как по щекам текут слёзы.
Дома меня ждал Димка. Он сидел на кухне, бледный, измученный.
Ну что? спросил он.
Я выложила кольцо на стол. Он посмотрел, выдохнул.
Спасибо, Лена. Ты не представляешь…
Представляю, перебила я. Очень хорошо представляю. Теперь твоя мать звонит моей.
Димка набрал номер Тамары Петровны. Она была уже в Москве, лежала в больнице, ждала операции. Он включил громкую связь.
Мам, сказал он. Тут такое дело… Лена помогла нам с деньгами. Мы должны ей очень много. И я хочу, чтобы ты кое-что сделала.
Что? голос свекрови звучал устало, без обычного напора.
Позвони Нине Ивановне. Извинись за всё. Скажи, что была неправа.
Тишина. Потом тяжёлый вздох.
Да, наверное, пора, сказала Тамара Петровна тихо. Дай её номер.
Я продиктовала. Через полчаса позвонила мама. Голос у неё был удивлённый.
Лена, мне только что Тамара Петровна звонила. Извинялась. Плакала. Говорила, что была дурой, что простила бы её. Что случилось?
Я рассказала. Мама долго молчала, потом сказала:
Ты молодец, дочка. И кольцо спасла, и человеком осталась. Я горжусь тобой.
Вечером того же дня мы с Димкой сидели у нотариуса. Он подписал расписку на двести пятьдесят тысяч с процентами. Официально, по всем правилам. Я спрятала документ в шкатулку, туда, где когда-то лежало кольцо.
Операция Тамары Петровны прошла успешно. Врачи сказали, что всё сделали вовремя, прогноз хороший. Димка уезжал к ней в Москву, вернулся через две недели спокойный, даже повеселевший.
Мы по-прежнему живём в одной квартире. Но всё изменилось. Димка больше не смотрит на меня свысока. Он знает, что я спасла его мать. И знает, что теперь он мой должник. Не только по расписке, но и по жизни.
Мама приедет летом. Я сама её позову. И никто не посмеет сказать ей ни слова поперёк. А кольцо снова лежит в шкатулке. Я иногда достаю его, смотрю на синий камень и вспоминаю всё, что мы пережили.
Жизнь продолжается. И кто знает, что будет завтра. Но одно я знаю точно: больше я никогда не позволю себя унижать. Ни мужу, ни свекрови, никому. Я это заслужила.