Этот сон возвращается ко мне каждый год, в самом конце февраля, когда воздух уже пахнет талым снегом, а сосульки на карнизах начинают свой веселый апрельский перезвон, хотя до апреля еще далеко.
Мне семь, а может, восемь лет. Мы в нашем районе, на краю города, где высокие дома уступают место частному сектору с покосившимися заборами и цепными псами. И есть там одно место — спуск к реке Дубровенке. Сейчас, наверное, его уже застроили или укрепили бетоном, а тогда это был просто огромный, дикий склон. Крутой, градусов под сорок пять, обрыв, уходящий вниз, к заснеженному руслу.
На Масленицу здесь всегда было людно, но самое главное начиналось, когда суета затихала. Дед забирал меня от заботливых женщин. Я до сих пор помню их варежки, которыми они пытались укутать меня до самых глаз, и их тревожные причитания: «Куда ты его тащишь, на эту кручу? Шею сломает!. Дед только отмахивался, улыбаясь в прокуренные усы: «Мужик растет!.
Он тащил за собой старенькие санки, на которых уже давно облупилась краска, а я семенил рядом, утопая в снегу выше колен. Сердце колотилось где-то в горле от предвкушения и страха. Мы забирались на самый верх. Оттуда, с этого края, мир казался игрушечным: дома внизу, черная лента реки и белая, бесконечная гладь склона.
— Садись, коротко командовал дед.
Я садился на санки, вцепившись в веревку так, что костяшки пальцев белели. Дед разбегался, подталкивал санки и на мгновение бежал рядом, а потом отпускал.
И мир взрывался.
В ушах свистел ветер. Да нет, не свистел — он выл, он бил по лицу ледяной крупой, заставляя слезы наворачиваться на глаза и тут же замерзать на ресницах. Санки подпрыгивали на кочках, зарывались в снег, виляли, норовя перевернуться. И я кричал. Кричал дико, во весь голос, от восторга, от ужаса, от этой сумасшедшей скорости. Я кричал, и ветер забивал мне рот, а я кричал еще громче, перекрикивая ветер.
Дед ждал меня внизу. Как он успевал спуститься, для меня до сих пор загадка. Я влетал в сугроб, перепачканный снегом, с красными щеками и мокрыми от слез глазами. Он подхватывал меня вместе с санками, ставил на ноги и смеялся. Смеялся своим хрипловатым смехом, от которого пахло папиросами беломор, ведь не зря его на работе прозвали дед беломор, выкуривал по три пачки, и чем-то родным, домашним.
Потом было самое главное. Пока я отряхивался, дед быстро, по-хозяйски, разводил костер. Прямо на снегу, у подножия обрыва, там, где ветер не так доставал. Он отгребал снег до прошлогодней травы, доставал из-за пазухи спички и газету. Огонь вспыхивал мгновенно, и в морозном воздухе сразу появлялся запах дыма, самый лучший запах на свете.
Из неведомых мне тайников, из-под коряги или из старого дупла, он извлекал «заначку». Маленькую плоскую чекушку, завёрнутую в газету. Рядом появлялся целлофановый пакет. Дед ловко насаживал на прутья куски сала, которое шипело и капало жиром прямо в огонь, заставляя угли вспыхивать синим пламенем. Картошку мы зарывали прямо в золу. А блины с ливером, которые нам завернула бабушка, мы нанизывали на прутики и грели над самым жаром.
Мы сидели на чурбачках, принесенных дедом неизвестно откуда. Вокруг нас таял снег, обнажая черную землю с прошлогодней травой. Мы ели обжигающе горячую картошку с солью, хрустящее сало и эти удивительные блины. Дед отпивал из чекушки, крякал, и мы смотрели, как дым костра уходит в белесое небо, смешиваясь с паром от наших ртов.
— Вот так, внучек, зиму провожаем, говорил дед. Чтобы весна скорей пришла.
Склон над нами казался теперь не таким уж и страшным. Солнце садилось где-то далеко за рекой, и его лучи золотили верхушки деревьев. Мне было тепло, сытно и так спокойно, как никогда больше в жизни.
А потом мы гасили костер, затаптывали угли, и дед снова тащил меня наверх, держа за руку. Наверх, где нас уже, наверное, потеряли заботливые женщины. Но до них было далеко. А пока мы шли, я оглядывался на остывающее пепелище и знал: через год, на Масленицу, мы с дедом снова будем здесь. И снова будем кричать, свистеть и жечь костер, провожая зиму.
Уже много лет нет ни деда, ни тех санок. И река Дубровенка, говорят, обмелела, а склоны заросли бурьяном. Но каждый год в конце февраля я закрываю глаза и слышу этот ветер. И крик. Свой собственный, мальчишеский, счастливый крик, летящий вниз с крутого берега.