В девяностые годы, когда страна барахталась в мутной воде перемен, очереди стали неотъемлемой частью повседневной жизни. Не столько за дефицитным товаром стояли, сколько за общением, за возможностью излить душу, поделиться наболевшим. Люди, как огоньки, теснились в ожидании чуда, и в этом тепле рождались удивительные истории, передаваемые из уст в уста, словно драгоценные реликвии ушедшей эпохи. Вот одну из таких историй и вспомнила моя мама, стоя в очередной очереди за… впрочем, не важно за чем. Важно – с кем.
– Стою, значит, – начала она свой рассказ, – а передо мной бабулька, древняя совсем, лет под восемьдесят. То постоит, кряхтя, то на завалинку присядет, отдышаться. Ну, разговорились мы с ней. Оказалось, коренная волгоградка, войну здесь пережила, как твоя прабабка. И вот что она мне поведала…
Слова бабушки, словно потрескавшиеся от времени фотографии, оживали в мамином пересказе.
– После войны осталась я с дочкой одна, – начала бабушка свой рассказ. Голос ее звучал тихо, словно шелест осенних листьев, но в каждом слове чувствовалась боль пережитого. – Муж мой погиб на фронте, дочка моя уж подросла тогда, красавица-комсомолка. А женихов-то где взять? Бабы, дети, старики, да инвалиды войны – и то на всех не хватает. Думала, так и будет в девках куковать, но тут повезло моей кровиночке. Посватался к ней жених из Красной Слободы, что на другом берегу Волги.
Бабушка сделала паузу, словно боялась произнести страшное слово.
– Я-то думала, что дочь откажет, она ж комсомолка, активистка. А тут сектант из "хлыстов" посватал. Но нет, дочка моя, словно околдованная, сразу за него замуж-то и выскочила и уехала на тот берег Волги, в Красную Слободу. Сердце у меня кровью облилось, но перечить не стала – видать, судьба такая.
В голосе бабушки чувствовалась горечь. "Хлысты"… Одно это слово вызывало суеверный ужас. Ходили слухи об их диких обрядах, о ночных собраниях, на которых они доводили себя до исступления во имя неведомых богов. И вот в эту трясину угодила ее дочь, гордость и надежда.
– В то время моста еще не было, – продолжала бабушка, – на тот берег зимой легче попасть было, когда река замерзнет. Вот я и дождалась, когда лед на Волге встанет, и обозы пойдут, чтоб с доченькой своей повидаться. Поехала я без предупреждения, вызнала кое-как, что обоз будет, вот и напросилась. Ехала и молилась, чтоб все у нее хорошо было.
Долгая дорога по замерзшей Волге казалась бесконечной. Холод пронизывал до костей, ветер свистел в ушах, но бабушка не чувствовала ни усталости, ни мороза. Вся ее душа была устремлена к дочери, к ее счастью.
– Приехала, – вздохнула бабушка, – а зять как и не рад, да и дочка как-то сильно изменилась, от прежней комсомолки и следа не осталось. Глаза потухшие, плечи опущены, словно груз какой непосильный на себе тащит. Неделю почти прогостила, вроде все нормально, по хозяйству помогает, разговоры разговаривает. А я все чувствовала – что-то не так, что-то она недоговаривает.
В доме царила угнетающая атмосфера. Зять, молчаливый и угрюмый, избегал ее взгляда. Дочь, некогда веселая и жизнерадостная, теперь ходила словно тень, выполняя свои обязанности машинально. Бабушка чувствовала, как между ними вырастает стена, стена непонимания и отчуждения.
– А в воскресенье утром зять мне и говорит, – продолжала бабушка: – "Сегодня люди к нам придут, а ты, мать, чтоб на печи сидела и носа не показывала. Чем мы будем заниматься – тебя это не касается, сиди на печи и глаз не кажи".
Бабушка похолодела от предчувствия. Что-то страшное должно было произойти, что-то, что от нее хотели скрыть. Но любопытство, подстегиваемое материнским инстинктом, брало верх над страхом.
– В назначенный час, как и был уговор, залезла я на печь, – бабушкин голос дрожал. – Лежу тихонечко, дышать и то боюсь. Вдруг слышу: хор голосов, звуки какие-то непонятные, завывания, а в промежутках крики: "Приди! Приди!". Ну, мне ж интересно, я и выглянула немного, да так и ахнула! Сердце в пятки ушло, волосы дыбом встали.
Картина, открывшаяся ее глазам, была жуткой и не поддавалась объяснению.
– Посреди комнаты стояла огромная бочка, вроде как водой наполнена, – рассказывала бабушка. – И люди вокруг нее по кругу ходят, руками движения какие-то делают и слова непонятные поют. Лица искажены, глаза горят, словно бесы в них вселились. Вдруг в бочке как начнет что-то плескаться! Звуки такие, как большая рыбина по воде хвостом ударяет. Я и так и эдак увидеть старалась, что там плещется, но не увидела. А люди совсем бесноваться стали от восторга, что нечесть какая-то в бочке появилась.
Бабушка замолчала, словно вновь переживая этот ужас. Тишина повисла в воздухе, нарушаемая лишь тихим потрескиванием дров в печи.
– Страшно мне стало, – наконец продолжила она, – и я дальше смотреть не стала. Зажмурилась и молилась, чтоб все это скорее кончилось.
Долго длилось это безумное действо. Крики, песнопения, неистовые танцы – все слилось в единый кошмарный гул. Бабушка лежала на печи, словно парализованная, не в силах ни пошевелиться, ни закричать.
– Через какое-то время все разошлись, и зять с дочкой вышли, – рассказывала бабушка. – Я с печи-то слезла – и сразу к бочке, любопытство заело. А она крышкой накрыта. Я крышку ту сняла потихоньку и в бочку заглянула, а там и нет никого, только вода до самых краев. Никакой рыбины, никакой нечисти. Просто мутная вода.
Разочарование и злость захлестнули бабушку. Злость на зятя, который втянул ее дочь в свои темные дела.
– Разозлилась я на зятя, что дочь мою в свои дела бесовские затащил, – говорила бабушка, – и перекрестила ту бочку по всем правилам, да еще молитовку прочла. Чтоб духу нечистому здесь не было места.
С дочкой она попыталась поговорить, узнать, что происходит в этом доме.
– С дочкой я потом поговорила, расспрашивала про бочку, но она уперлась, как баран, и ничего не рассказала, – говорила бабушка. – Зазомбировал ее этот сектант, слова от нее не добьешься. Тогда я призналась ей, что все видела и слышала, как в бочке кто-то плескался, и что бочку я перекрестила, и молитву прочитала. Дочь перепугалась: что теперь будет, говорит. Но мужу решила пока ничего не рассказывать, чтоб хуже не было.
Настало следующее воскресенье. Бабушка вновь оказалась перед выбором: либо смиренно сидеть на печи, либо попытаться разгадать тайну бочки. Любопытство, подогреваемое материнской тревогой, вновь взяло верх.
– Настало следующее воскресенье, – рассказывала бабушка, – мне зять опять велел на печи лежать и не высовываться. Ну, я и полезла, будто послушная.
И снова началось то же самое: хоровод вокруг бочки, невнятные песнопения, призывы к неведомым силам. Но на этот раз ничего не произошло.
– Так же, как и в прошлый раз люди танцевали вокруг бочки, выкрикивая непонятные слова и призывая кого-то, – говорила бабушка. – Но ничего не случилось, никто в этот раз в бочке не плескался. Хоть убей, не плещется никто, и все тут.
Разочарование охватило сектантов. Они переглядывались, перешептывались, пытаясь понять, почему таинственная сила покинула их.
– Когда гости разошлись, зять кинулся ко мне, – рассказывала бабушка. – Схватил за руку, выволок из дома, как собаку. Он быстро заставил меня одеться, покидал в сани мои вещи и повез к берегу реки. Там он меня высадил из саней, сказал, чтоб больше никогда у него дома не появлялась, и уехал, как будто и не было ничего. Представляешь, внученька?!
Бабушка замолчала, и в ее глазах блеснули слезы.
– Как я не замерзла – не знаю, – продолжала она тихим голосом. – Долго я ждала, пока кто-нибудь проедет мимо и перевезет меня на другой берег. Но дождалась, сердешная.
Она вернулась домой, разбитая и опустошенная. Попытки выяснить у дочери, что же на самом деле происходило в доме ее мужа, ни к чему не привели – дочь молчала, как рыба об лед.
– К дочери я больше так и не ездила, – говорила бабушка, – она сама приезжала, но очень редко. Глаза у нее всегда печальные такие, словно она в чем-то виновата. Вот же, угораздило ее к "хлыстам" этим попасть.
Бабушка замолчала, и ее взгляд устремился в никуда. Она словно вновь видела перед собой ту зловещую бочку, слышала дикие крики сектантов, чувствовала леденящий ужас, сковавший ее душу.
Мама закончила свой рассказ, и я долго молчала, потрясенная услышанным.
История старой волгоградской бабушки, словно темное пятно, легла на мои представления о мире. Я пыталась представить себе эту женщину, пережившую войну, потерявшую мужа, отдавшую дочь в секту. Что она чувствовала, когда стояла у той проклятой бочки, пытаясь разгадать ее тайну? Что чувствовала, когда ее, как ненужную вещь, высадили на замерзшем берегу Волги?
Эта история, словно осколок разбитого зеркала, отразила трагедию целого поколения, поколения сломленных войной и искалеченных идеологией людей. Людей, которые, несмотря ни на что, сохранили в себе веру в добро и надежду на лучшее.
Я благодарна своей маме за то, что она поделилась со мной этой историей. Она научила меня ценить прошлое, помнить о своих корнях и не бояться правды, какой бы горькой она ни была. И теперь, когда я слышу слово "бочка", я всегда вспоминаю старую волгоградскую бабушку, ее мужество, ее любовь и ее веру в чудо.
