Маше стало плохо еще на перроне.
Она едва успела добежать до урны, и теперь, согнувшись, стояла, над ней, чувствуя, как дорогое пальто пачкается об эту чугунную, обледенелую поверхность…
– Девушка, вам плохо? – послышался теплый, местный говорок.
– Уйдите…
Маша выпрямилась. Вокруг, как в немом кино, плыли люди в пуховиках, с сумками-челноками, с сетками картошки.
В воздухе стоял запах солярки, дешевого табака и той особенной провинциальной затхлости, от которой у Маши всегда начиналась мигрень.
Она ненавидела этот город. Ненавидела чистой, стерильной ненавистью человека, который сбежал отсюда пятнадцать лет назад и сделал все, чтобы забыть дорогу обратно.
Телефон завибрировал.
Отец.
– Маш, ну, ты где? Я на машине, встречаю тебя.
– Я поеду на такси, – отрезала она. – Не надо меня встречать. Диктуй адрес больницы.
– Так мамка ж не в больнице. Выписали вчера. Давление упало, сказали, лечись дома. Я за тобой…
– Дома? – Маша почувствовала, как у нее сжались челюсти. – Вы что, издеваетесь? И я из-за какой-то ерунды сюда перлась?
– Маш, не кипятись. Мать тебя заждалась. Пирожков напекла.
– Каких пирожков, боже мой?!
Она бросила трубку.
***
Дом, в котором она выросла, стал еще меньше.
Маша стояла в подъезде и смотрела на обшарпанную дверь, обитую дерматином. Соседская кошка уже терлась о ноги, оставляя на сапогах свою шерсть. Пахло щами, кошками и чем-то сладким. Всегда так пахло. Всегда.
Она вошла без стука.
Мама сидела на кухне. Маленькая, седая, в застиранном халате, из-под которого торчала ночная рубашка.
Увидев дочь, она всплеснула руками, лицо у нее стало такое счастливое, такое виноватое, что Машу передернуло.
– Машенька! Доченька! А я думала, ты к вечеру…
– Я же просила не врать. – Маша не разулась. Так и стояла посреди прихожей в сапогах. – Ты в курсе, что у меня контракт срывается? Я ночь в поезде провела, чтобы тебя в реанимации навестить, а ты… пирожки печешь?
Мама сникла. Руки опустились.
– Маш, ну прости. Я не хотела тебя пугать. Просто давление… ну подумаешь. А соскучилась как…
– Это называется – соврала. – Маша скинула сапоги, швырнула их в угол. – Ладно. Где у тебя тонометр? Давай померим, и я поеду в гостиницу. Здесь я ночевать не буду.
– Доченька, останься…
– Мам, у тебя унитаз течет, батареи чуть теплые, соседи за стеной матерятся так, что стены трясутся. Я не могу здесь находиться. Физически не могу.
Она прошла на кухню, села за стол. На столе стояла тарелка с пирожками – румяными, еще теплыми. Маша даже не взглянула на них.
– Давай тонометр.
Мама послушно принесла тонометр. Старый, механический, с грушей.
– Это еще что? – Маша поморщилась. – У тебя денег на нормальный нет? Я же тебе высылала.
– Так я их на книжку положила. Тебе. Вдруг что.
– Господи…
Маша накачала грушу. Цифры прыгали перед глазами.
– Сто шестьдесят на девяносто. Ты что, соль жрешь ложками?
– Да я немножко…
– Ладно. Завтра куплю тебе нормальные таблетки. И аппарат нормальный. А сейчас я устала. Где тут у тебя постелить?
Мама засуетилась, побежала стелить. Маша сидела на кухне, смотрела в окно на серые пятиэтажки, и думала об одном: «Только бы не застрять. Только бы уехать завтра же».
***
Ночью Маша не спала.
Диван был коротким, пружины впивались в спину, за стеной орали соседи, потом началась драка. Слышно было, как визжит женщина и отборным матом кроет мужчина.
Маша лежала и смотрела в потолок. На потолке была трещина. Она помнила эту трещину с детства. Тогда казалось, что трещина похожа на молнию. Теперь она просто напоминала, что дом разваливается.
Под утро Маша, наконец, задремала. И приснился ей сон, будто она маленькая, и они с мамой идут по базару, и мама покупает ей пирожок с повидлом. Горячий, в сахарной пудре. И Маша идет такая счастливая!
Проснулась она от того, что плачет.
Слезы текли по щекам, и Маша никак не могла их остановить. Она лежала и ревела, утираясь краем простыни.
За стеной уже было тихо. Только тикали часы. Те самые, старые, которые мама сто раз обещала выбросить.
– Маша? – послышался мамин голос из-за двери. – Ты не спишь?
– Не сплю, – хрипло отозвалась Маша.
– Там к тебе пришли.
– Кто?
– Да я не знаю. Девочка какая-то. Говорит, Оля. Ты не помнишь?
Маша села на диване. Оля? Какая Оля?
Она натянула халат, вышла.
Перед ней стояла Ольга. Та самая Ольга, с которой они дружили в школе. Лучшая подруга, которую Маша бросила, даже не попрощавшись, когда уезжала в Москву.
Ольга почти не изменилась. Те же светлые волосы, собранные в хвост, те же ямочки на щеках. Только глаза потускнели и под ними залегли синие тени.
– Здорово, – сказала Ольга. – А мне мамка твоя сказала, что ты приехала. Дай, думаю, зайду. Пятнадцать лет не виделись.
Маша растерялась. Она хотела сказать что-то колкое, что-то про «как ты меня нашла» или «я вообще-то занята», но вдруг поняла, что не может.
– Проходи, – бросила она.
Они расположились на кухне. Мама, поняв, что мешать не надо, ушла к соседке. Ольга пила чай, обхватив кружку ладонями.
– А я замужем, – сообщила она. – Дочка у меня, семь лет. Аленка. Скоро в школу.
– Поздравляю, – кивнула Маша.
– А ты как? – Ольга смотрела на нее внимательно. – В Москве-то хорошо?
– Нормально.
– Замужем?
– Была.
– А чего так?
Маша пожала плечами. Ей не хотелось рассказывать, что муж ушел к другой. Что квартира, машина, карьера – все это не согревает по ночам. Что она одна. Совсем одна.
– Не сошлись характерами, – сказала она.
Ольга кивнула. Помолчала. А потом вдруг сказала:
– А я тебя простила...
– За что? – удивилась Маша.
– Как за что? Ты уехала, не попрощалась и даже не позвонила. Мы же с тобой как сестры были, секретами делились. А ты уехала – и все. Как отрезало. Я сначала плакала, потом злилась, а потом поняла: ну значит, так надо было. Ты свою жизнь строила. Я тоже. А сейчас сидим вот, чай пьем. И я рада тебя видеть.
У Маши защипало в глазах. Она отвернулась к окну.
– Оль, я глупая была. Прости.
– Да ладно, – улыбнулась Ольга. – Бывает.
Они проговорили до вечера. Ольга рассказывала про мужа (работает на заводе, пьет, но не злой), про дочку (художница, все стены изрисованы), про то, как живут. Маша слушала и вдруг поняла, что ей это интересно. По-настоящему интересно.
– Слушай, – сказала Ольга, когда уже собралась уходить. – А хочешь, завтра к нам приходи? На ужин. Я борщ сварю. Аленку увидишь.
– Не знаю…
– Приходи, – Ольга взяла ее за руку. – Мама твоя сказала, что ты до среды. Так хоть побудем вместе. Вспомним молодость.
Маша кивнула.
***
На следующий день Маша пошла в аптеку.
Надо было купить маме таблетки, нормальный тонометр и еще чего-нибудь полезного. Она шла по городу, смотрела по сторонам и вдруг заметила, что город не такой уж страшный. Деревья в инее, дети с санками, старушки на лавочках. Обычная жизнь.
В аптеке была очередь. Маша стала в конец. Перед ней стояла женщина в старом пуховике, с авоськой, полной продуктов. Женщина переминалась с ноги на ногу и тяжело дышала.
– Вам плохо? – спросила Маша.
– Ничего, милая. Сердце прихватило. Сейчас таблетку куплю и пройдет.
Маша посмотрела на нее внимательнее. Женщина была бледной, губы синие, на лбу испарина.
– Присядьте, – сказала Маша. Я сама куплю. Что надо?
– Нитроглицерин, дочка. Спасибо тебе, добрая душа.
Маша купила лекарство, протянула женщине. Та взяла таблетку в рот, прикрыла глаза. Через минуту ей стало легче.
– Спасибо тебе, красавица. Ты не местная, что ли?
– Местная, – вдруг сказала Маша. – Я здесь родилась.
Она вышла из аптеки и улыбнулась.
***
Вечером Маша пошла к подруге.
Ольга жила в хрущевке, на пятом этаже без лифта. Маша поднималась по обшарпанной лестнице и думала: «Господи, как же я отвыкла от таких подъездов».
Но почему-то сегодня это ее не раздражало.
Дверь открыла девчушка – худенькая, светловолосая, с огромными глазами.
– Вы тетя Маша? – спросила она. – Мама велела вас встречать.
– Я – тетя Маша, – кивнула гостья.
– А я Аленка. Проходите. У нас сегодня борщ.
В квартире было бедно, но чисто. Старая мебель, выцветшие обои, на стенах – детские рисунки. Пахло борщом и пирогами.
Ольга хлопотала у плиты.
– Ой, Маш! Проходи, раздевайся. Сейчас есть будем. Аленка, тащи ложки.
Они сели за стол. Маша ела борщ и чувствовала, как внутри разливается тепло. Давно она не ела так вкусно. Давно не сидела вот так, в простой компании, без пафоса и понтов.
– А нарисуй что-нибудь, – попросила она Аленку.
Девочка, внимательно глядя на Машу, согласилась:
– Ты красивая. Я нарисую тебя.
– Давай, – улыбнулась Маша.
Девочка принесла альбом и карандаши. Села рисовать.
Маша пила чай с вишневым вареньем и разговаривала с Ольгой.
– А у тебя есть дети? – вдруг спросила Аленка, не отрываясь от рисунка.
– Нет, – ответила Маша. – Не получилось.
– А почему?
– Аленка! – одернула Ольга, – прекрати!
– Ничего, – Маша улыбнулась. – Просто так вышло, Алена. Не у всех получается.
– А ты не расстраивайся, – серьезно сказала девочка, – Ты еще молодая. У тебя все впереди.
Маша рассмеялась.
– Спасибо, малыш.
Аленка протянула ей рисунок. На рисунке была женщина в длинном платье, с короной на голове, и вокруг нее – цветы.
– Это ты, – объяснила Аленка. – Ты как принцесса. Только грустная. Я нарисую солнышко, и ты станешь веселой.
У Маши перехватило горло.
– Спасибо, девочка моя, я повешу твой рисунок у себя дома, в Москве. Хорошо?
– Хорошо, – кивнула Аленка. – А ты еще приедешь?
– Приеду, – пообещала Маша. И вдруг поняла, что это правда.
***
Она вернулась к маме поздно вечером. Мама не спала, ждала.
– Ну как сходила? – спросила она.
– Хорошо, мам. Очень хорошо.
Маша села рядом, взяла маму за руку. Рука была теплая, шершавая, в пигментных пятнах.
– Мам, прости меня. За все.
– Господь с тобой, дочка. За что же?
– За то, что я… – Маша запнулась. – За то, что я стыдилась вас. Города этого. Себя. Думала, что я лучше, потому что уехала. А я не лучше. Я просто сбежала.
Мама молчала. Гладила ее по голове, как в детстве.
– Ты не сбежала, Машенька. Ты выжила. Здесь тогда так было: или уезжай, или спивайся. Ты молодец, что уехала. Только совсем нас не забывай.
– Не забуду, – прошептала Маша. – Обещаю.
***
Утром Маша уезжала.
Отец довез ее до вокзала. Мама стояла на перроне, маленькая, в своем старом пальто, и махала рукой.
Маша смотрела в окно и чувствовала, как внутри что-то сжимается.
– Ты это… – отец кашлянул. – Ты приезжай. Мы с мамой не вечные.
– Приеду, пап. Честно.
Она села в поезд, нашла свое место. Достала телефон. Там было сообщение от Ольги: «Приезжай еще. Аленка спрашивает, когда тетя Маша снова приедет. Ты ей очень понравилась».
Маша улыбнулась и убрала телефон.
Поезд тронулся. За окном поплыли серые пятиэтажки, гаражи, заснеженные поля. И вдруг Маша поймала себя на мысли, что в этот раз у нее не болит голова. Не тошнит. Не хочется закрыть глаза и притвориться, что ничего нет.
Она достала из сумки рисунок Аленки. Развернула его. Принцесса в короне, цветы, недорисованное солнышко.
Маша посмотрела в окно. Там, над полями, вставало солнце. Большое, красное, настоящее.
***
Через неделю Маша отправила Ольге деньги. Просто так. Для Аленки: на рисование, на кружки.
Ольга долго отказывалась, но Маша настояла.
А еще через полгода она приехала в родной город снова. Сама. Без звонка. Просто купила билет и приехала.
Они сидели втроем на кухне – Маша, Ольга и Аленка. Ели борщ и разговаривали. И Маша думала о том, что, наверное, это и есть счастье. Когда ты кому-то нужна. Просто так…
P. S. Ставьте лайк и подписывайтесь на наш канал