Часть первая. Точка опоры
Алиса всегда знала цену тишине.
Она выходила замуж не потому, что часы тикали, и не потому, что подруги одна за другой уплывали в свадебные путешествия, оставляя за спиной шлейф фаты и белой зависти. Просто однажды утром, наливая кофе в свою любимую керамическую кружку, она поймала себя на мысли, что рядом с ней кого-то не хватает. Не для галочки. Не для отчета перед миром. А для того, чтобы разделить эту утреннюю тишину с тем, чье дыхание будет звучать в ней правильно.
Ей было двадцать шесть. Возраст, когда иллюзии еще не выцвели, но уже перестали быть единственной валютой, на которую покупают будущее.
Квартиру в новом доме на окраине города родители подарили три года назад — в день, когда Алиса защитила диплом. Мать тогда сказала: «У девочки должно быть свое пространство. Место, куда можно уйти, если мир станет слишком громким». Отец, обычно скупой на слова, просто кивнул и протянул ключи. В этом жесте было все: и гордость за дочь, и молчаливое обещание, что за спиной у нее всегда будет стена.
Алиса обживала эту квартиру медленно, с почти религиозным трепетом. Светлые стены она выбирала сама, часами сравнивая оттенки под разным освещением. Мебель — лаконичную, без лишнего декора — искала по всему городу, пока не находила ту самую, единственную. Каждую вещь она словно уговаривала остаться, стать частью ее мира. И мир откликался. В этой квартире хотелось дышать полной грудью.
Она любила возвращаться сюда вечерами, когда за окнами зажигались огни, а город начинал гудеть где-то далеко, за двойными стеклами. Включала светильник на столике у дивана, наливала чай с мятой и слушала тишину. Идеальную, выверенную, принадлежащую только ей.
Поэтому, когда в ее жизни появился Андрей, она сначала испугалась. Испугалась, что придется делить эту тишину. Что кто-то чужой войдет в ее мир и начнет переставлять вещи — сначала в шкафу, а потом и в душе.
Но Андрей вошел осторожно.
Часть вторая. Тот самый
Они встретились на дне рождения подруги в загородном клубе. Алиса стояла у окна с бокалом белого вина, рассматривая разноцветные огни, отражающиеся в темной воде пруда, когда почувствовала взгляд. Обернулась.
Он стоял в двух шагах — высокий, чуть сутулый, с такой открытой улыбкой, что хотелось улыбнуться в ответ, даже если бы она была в плохом настроении. В глазах его плясали те же огни, что и на воде, и было в этом взгляде что-то согревающее, как от камина в холодный вечер.
— Выглядит так, будто вы разговариваете с отражением луны, — сказал он. — Она отвечает?
— Пока только слушает. Это уже немало.
— С луной всегда так, — он подошел ближе, и Алиса вдыхала запах хорошего парфюма, смешанный с едва уловимым ароматом древесной смолы. — Меня Андрей зовут. Я друг именинника. И я совершенно не умею начинать разговоры с незнакомыми девушками. Так что извините, если это прозвучало глупо.
— Прозвучало как разговор с луной, — улыбнулась Алиса. — То есть вполне уместно.
Так началось то, что потом будет вспоминаться как самое легкое время в ее жизни.
Андрей работал менеджером в строительной компании, жил в съемной однокомнатной квартире в спальном районе и ухаживал так, как пишут в старых книгах. Цветы появлялись на ее работе без повода. Сообщения с пожеланием хорошего дня приходили ровно в восемь утра. Ужины в маленьких ресторанчиках, где пахнет корицей и уютом, а за окном тихо идет дождь.
И Алиса сдалась. Не сразу, не вдруг. Сначала разрешила себе ждать его звонков. Потом — оставлять ему зубную щетку в ванной. Потом — просыпаться рядом и видеть его лицо на подушке, расслабленное, беззащитное, чужое и уже такое родное.
Через полгода он сделал предложение.
Алиса помнила этот вечер до мельчайших деталей: запах мокрого асфальта после дождя, огни на набережной, его дрожащие руки, когда он доставал коробочку из кармана. И свой ответ, сказанный так тихо, что он переспросил дважды.
Свадьбу играли на террасе ресторана с видом на реку. Сорок человек — только самые близкие. Белые скатерти, живые цветы в стеклянных вазах, смех и звон бокалов. И ощущение, что все правильно, что жизнь наконец-то сложилась в ту картинку, которую она носила в себе столько лет.
Там же, за свадебным столом, Алиса впервые увидела свекровь.
Часть третья. Чужая
Валентина Ивановна приехала из небольшого городка, где доживала свой век одна в старой двухкомнатной хрущевке. Женщине было около пятидесяти пяти, но выглядела она старше — тяжелый взгляд, плотно сжатые губы, манера сидеть так, будто всех вокруг оценивает и ставит неудовлетворительные оценки.
На банкете она выпила лишнего. Алиса заметила это по тому, как изменился ее смех — сначала он был сдержанным, а потом стал громким, хрипловатым, режущим слух. Валентина Ивановна то и дело хлопала сына по плечу и наклонялась к нему, что-то шепча. А в какой-то момент, подняв бокал, провозгласила на весь зал:
— Ну, наконец-то у моего Андрюши жизнь нормальная начнется!
Алиса замерла с вилкой в руке. «Нормальная?» — повторила она про себя. — А что, до этого была ненормальная?
— Что она имела в виду? — спросила она мужа уже в машине, когда они ехали домой сквозь ночной город.
Андрей пожал плечами, глядя в темноту за окном. Свет фонарей полосами ложился на его лицо, делая его чужим, незнакомым.
— Да ничего особенного, солнышко. Мама просто рада, что я остепенился. Не придавай значения.
Алиса кивнула. Ей очень хотелось верить, что это действительно так.
Первый месяц совместной жизни был похож на сон, который не хочется прерывать будильником. Андрей оказался заботливым — мыл посуду, удивлял завтраками в постель, по вечерам они лежали на диване, переплетя ноги, и смотрели старые фильмы. Он слушал ее рассказы о работе, она гладила его по голове, и мир сужался до размеров этой квартиры, этой любви, этого счастья.
Но была одна деталь, которая царапала.
Звонки матери.
Они раздавались каждый вечер, ровно в то время, когда Алиса и Андрей только устраивались на диване. Андрей смотрел на экран телефона, и лицо его менялось. Улыбка исчезала, плечи напрягались, он вставал и уходил на кухню, плотно закрывая дверь.
Разговоры длились долго. Иногда по полчаса, иногда больше. Алиса слышала только приглушенные голоса и интонации — сначала виноватые, потом усталые, потом снова виноватые.
Когда он возвращался, его уже нельзя было вернуть в прежнее состояние. Он садился рядом, но был где-то далеко. Смотрел на экран телевизора невидящими глазами. Отвечал односложно.
— Что-то случилось? — спрашивала Алиса, касаясь его руки.
— Нет, ничего. Мама просто тяжело одной. Пенсия маленькая, здоровье шалит…
— Ты ей помогаешь?
— Ну, немного перевожу. А что?
— Ничего. Просто спросила.
Алиса не спорила. Она сама помогала своим родителям, и это было в порядке вещей. Но количество звонков росло. Скоро они стали не только вечерними, но и утренними, и дневными. Валентина Ивановна звонила по любому поводу: соседи шумят, в аптеке лекарство подорожало, в подъезде лампочка перегорела, на погоду давление скачет.
Андрей худел на глазах. Под глазами залегли тени. Он стал раздражительным, дерганным. И все чаще задерживался на работе.
— Может, пригласим ее к нам на выходные? — однажды предложила Алиса, надеясь разрядить обстановку. — Пусть приедет, отдохнет, сменит обстановку.
Она ожидала, что муж начнет отнекиваться. Но вместо этого лицо его осветилось такой благодарностью, что Алисе стало не по себе.
— Правда? Ты не против? Это было бы… Это было бы замечательно!
В пятницу вечером Валентина Ивановна стояла на пороге.
Она приехала не с сумкой. С чемоданом. Огромным, старым, потертым чемоданом, который Андрей едва затащил в прихожую. Алиса смотрела на этот чемодан, и внутри шевельнулось что-то холодное. Предчувствие. То самое, которое потом назовут «первым звонком».
— Ну, здравствуй, дочка, — сказала свекровь, окидывая прихожую цепким взглядом. — Принимай гостей.
Она вошла, даже не разуваясь. Прошлепала по паркету в комнаты, заглянула в спальню, на кухню, в ванную. И везде ее взгляд цеплялся за что-то, подмечал что-то, оценивал.
— Хорошо устроились, — прокомментировала она, наконец остановившись в центре гостиной. — Чисто, светло. Только вот мебель… Молодежь сейчас ничего не понимает в настоящей красоте. Всё им какое-то минималистичное подавай. А где душа? Где тепло?
— Мне здесь тепло, — тихо сказала Алиса.
Свекровь посмотрела на нее с выражением, которое невозможно было прочитать иначе, как «посмотрим, посмотрим».
Первый вечер прошел относительно спокойно. Валентина Ивановна сидела на кухне, пила чай с вареньем и рассказывала о своей жизни. Андрей слушал, и лицо его становилось все более напряженным. Алиса пыталась вставить слово, но ее не слышали.
А ночью она проснулась от странного звука. Кто-то ходил по кухне. Гремел посудой. Она посмотрела на часы — половина пятого утра.
Андрей спал, отвернувшись к стене.
Алиса встала, накинула халат и вышла.
Валентина Ивановна стояла у открытого холодильника и рассматривала содержимое с таким видом, будто проводила ревизию в продуктовом магазине.
— Доброе утро, — сказала Алиса, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— А, проснулась? — свекровь даже не обернулась. — Смотрю вот, чем вы питаетесь. Одно название. Йогурты какие-то, зелень, сыр… А где мясо? Мужчину мясом кормить надо, а не этой травой.
— Андрей не жалуется на мое меню.
— Он стесняется сказать. Мужчины терпеливые, только терпение это не бесконечное.
Алиса молча налила себе воды и ушла в спальню.
Утро субботы началось с запаха жареного лука.
Он заполнил всю квартиру — въелся в шторы, в обивку дивана, в волосы. Алиса открыла окна, но запах, казалось, был повсюду. Валентина Ивановна стояла у плиты и жарила котлеты. Много котлет. Гору котлет.
— Садись, дочка, завтракать будем, — сказала она, даже не спросив, хочет ли Алиса есть вообще.
Алиса села за стол, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Она пыталась его подавить. Убеждала себя, что это просто непривычка, что свекровь уедет, и все вернется на круги своя.
Но Валентина Ивановна не собиралась уезжать.
Часть четвертая. Оккупация
Воскресенье выдалось тяжелым. Свекровь перемыла всю посуду, переставила кастрюли, перевесила полотенца в ванной. Когда Алиса попыталась возразить, она посмотрела на нее с таким выражением, будто та была маленькой девочкой, не понимающей основ домоводства.
— Порядок навожу, дочка. У тебя тут легкий бардак. Но я научу, не переживай.
— У меня не бардак, — тихо сказала Алиса. — У меня все на своих местах.
— Ну, посмотрим.
Андрей в эти выходные словно онемел. Он сидел в телефоне, уходил на балкон курить, смотрел телевизор невидящими глазами. Когда Алиса попыталась поговорить с ним, он отмахнулся.
— Ну мама у меня такая. Привыкай. Она из лучших побуждений.
— Андрей, она переставляет вещи в моем доме. В моем!
— В нашем доме, — поправил он, и в голосе его впервые зазвучали металлические нотки. — И она моя мать.
Алиса замолчала. Внутри нее что-то сдвинулось. Треснуло. Совсем чуть-чуть, на волосок.
Вечером воскресенья, проводив свекровь на вокзал, Алиса выдохнула. Она вернула каждую вещь на место, переставила кастрюли обратно, повесила полотенце так, как было. И дала себе слово: больше никаких гостевых визитов. Никогда.
Прошло две недели.
Андрей вернулся с работы не просто уставшим. Он был серым. Лицо осунулось, глаза провалились. Он вошел в прихожую, даже не разуваясь, и Алиса сразу поняла: случилось что-то плохое.
— Мама звонила, — сказал он, глядя куда-то в стену. — У нее потоп. Соседи сверху залили. Весь потолок. Жить нельзя.
Алиса почувствовала, как внутри все сжимается в тугой узел.
— Пусть поживет у кого-нибудь… У знакомых, на время, пока ремонт не сделают.
— У нее нет знакомых! — почти выкрикнул Андрей. — Она одна! Всю жизнь на меня рассчитывала. Я для нее все.
— Андрей, ты понимаешь, что ты предлагаешь?
— Я предлагаю взять ее к нам. На время. Пока ремонт не закончат.
— Можно снять ей комнату. Или небольшую квартиру.
— На какие деньги, Алиса? Ты знаешь, сколько сейчас аренда стоит? От двадцати пяти тысяч в месяц! У нас таких денег нет.
Он стоял перед ней, и в глазах его была такая мольба, такая отчаянная надежда, что Алиса почувствовала: земля уходит из-под ног.
— Андрей…
— Пожалуйста. Месяц. Максимум два. Обещаю. Я сам буду с ней разговаривать. Я все улажу. Только давай поможем ей. Она же мать.
Алиса смотрела на него и видела не мужа, а маленького мальчика, который всю жизнь нес на своих плечах чужую ношу. Который привык быть ответственным за ту, что должна была быть ответственной за него. И сердце ее дрогнуло.
— Месяц, — сказала она, чувствуя, как слова режут горло. — Ни днем больше.
Часть пятая. Ад
Валентина Ивановна приехала на следующий день.
Не с чемоданом — с тремя. И двумя коробками. Андрей, пыхтя, втаскивал все это в прихожую, а свекровь стояла в дверях и оглядывала квартиру с выражением, от которого у Алисы похолодела спина. Это был взгляд завоевателя. Человека, который пришел всерьез и надолго.
— Тесновато у вас, — сказала она, проходя в комнату, которую Алиса готовила под кабинет. — Но я не прихотливая. Как-нибудь перебьюсь.
В первый же вечер Валентина Ивановна заявила права на кухню. Она сварила борщ — густой, наваристый, пахнущий чесноком и салом. Запах въелся во все — в одежду, в волосы, в шторы. Алиса открыла окна, но было поздно. Квартира перестала быть ее.
— Садись, дочка, будем ужинать, — скомандовала свекровь. — Посмотрим, чему ты научилась.
Алиса села за стол, чувствуя себя нашкодившей школьницей. Валентина Ивановна налила ей полную тарелку, хотя Алиса не ела мяса. Она хотела отказаться, но взгляд свекрови был таким, что слова застряли в горле.
— Ешь. Мужчину надо мясом кормить, а ты сама себя травой травишь. Кости одни остались. Рожать будешь — откуда силы возьмутся?
Алиса смотрела в тарелку и молчала. Внутри нее закипала ярость. Она чувствовала, как эта ярость поднимается откуда-то из живота, заполняет грудь, сжимает горло. Но она молчала.
— Вот так-то лучше, — удовлетворенно кивнула свекровь. — Слушаться надо старших.
Утром Алису разбудил грохот кастрюль. Часы показывали шесть утра. Она полежала несколько минут, надеясь, что это сон. Но звуки не прекращались. К ним добавился телевизор — на полную громкость, с рекламой и бодрыми голосами ведущих.
Алиса встала, накинула халат и вышла на кухню.
Валентина Ивановна жарила яичницу. На сковороде шкварчало сало. Телевизор орал.
— Доброе утро, — сказала Алиса, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нельзя ли сделать потише? Люди спят.
— Люди уже встали, — отрезала свекровь, даже не обернувшись. — Солнце встало — и мы встали. Чего валяться-то?
— У меня рабочий день начинается в десять. Я привыкла спать до девяти.
— Привыкла она, — фыркнула Валентина Ивановна. — Привыкнуть можно ко всему. И к хорошему тоже. Вот будешь рано вставать — больше успеешь.
Алиса развернулась и ушла в спальню. Она лежала, глядя в потолок, и слушала, как за стеной грохочет жизнь, которая не имела к ней никакого отношения. Андрей спал, отвернувшись к стене.
Две недели превратились в месяц. Месяц — в полтора.
Валентина Ивановна обживалась с размахом полновластной хозяйки. Она переставляла мебель, перебирала вещи в шкафах, выбрасывала то, что считала ненужным. Однажды Алиса вернулась с работы и не нашла свой любимый свитер — мягкий, кашемировый, подаренный матерью на день рождения.
— Где мой свитер? — спросила она, заходя на кухню, где свекровь пила чай.
— А, этот… Я постирала его. Он сел немного.
— Немного?!
Алиса зашла в ванную. Из корзины для белья торчал жалкий комок шерсти размером с детскую кофточку. Она взяла его в руки и почувствовала, как к горлу подступают слезы.
— Зачем вы это сделали?
— Хотела помочь, — равнодушно ответила Валентина Ивановна, даже не поворачиваясь. — А ты неблагодарная, я смотрю.
Алиса вышла из кухни. Руки ее дрожали. Она зашла в спальню, где Андрей лежал на кровати с телефоном.
— Твоя мать уничтожила мой свитер.
— Ну, мама не хотела, — пробормотал он, не отрываясь от экрана.
— Андрей! Посмотри на меня!
Он поднял глаза. В них было что-то, чего Алиса раньше не видела — усталость, раздражение и еще что-то, похожее на глухую, застарелую злость.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он. — Убил ее? Выгнал на улицу? Это моя мать. Она меня растила одна. Отец ушел, когда мне было пять. Она работала на двух работах, ночами не спала, чтобы я был одет-обут. И теперь я должен выгнать ее, потому что испорчен свитер?
— Дело не в свитере, — тихо сказала Алиса. — Дело в том, что меня здесь больше нет. Моего места нет. Я как чужая в собственном доме.
— Это теперь и твой, и мой дом. И мама здесь временно. Потерпи еще немного.
— Сколько? Сколько еще терпеть? Месяц прошел. Два. Где ремонт в ее квартире? Когда он начнется?
Андрей отвел взгляд.
— Я поговорю с ней.
— Ты уже говорил. Сто раз.
Андрей молчал. Алиса смотрела на него и вдруг поняла: он не скажет больше ни слова. Он выбрал. Молча, трусливо, но выбрал. И это был не ее выбор.
Часть шестая. Прозрение
В тот вечер Алиса вернулась с работы раньше обычного. У нее разболелась голова, и она надеялась принять таблетку и немного полежать в тишине.
Тишины не было.
Из кухни доносился голос свекрови. Она говорила по телефону — громко, раскатисто, с интонациями победительницы.
— …да что ты, Люба, конечно, я теперь здесь надолго! Какой там ремонт? Я все придумала. Соседи сверху, потоп — ну ты представь! — все выдумала, от начала до конца. А они поверили! Оба поверили, дурачки.
Алиса замерла в прихожей, прислонившись к стене. Сердце колотилось где-то в горле.
— Квартира у них — закачаешься. Светлая, новая, ремонт хороший. Места много. Зачем мне в моей хрущевке одной куковать, когда у сына такая хата? Невестка, правда, пигалица — характер еще тот, гонору много. Но я ее быстро обломаю. Она у меня попляшет. Андрюша-то мой весь в меня — с ним я договорюсь. Мы тут еще внука заведем, ребеночка. А уж тогда эта вообще рта не откроет — куда она денется? С ребенком на шее?
Алиса стояла, и мир вокруг плыл. Стены, пол, потолок — все смешалось в одно серое пятно. В ушах гудело. Голос свекрови долетал откуда-то издалека, как сквозь толщу воды.
— Ну все, Люба, целую. Приезжай как-нибудь, покажу тебе мои хоромы. Да, теперь мои. Считай, мои.
Щелчок отбоя. Тишина.
Алиса медленно сползла по стене на пол. Села, обхватив колени руками. Слез не было. Была только пустота и холод, разливающийся по венам.
Значит, так. Значит, все это — любовь, свадьба, обещания — было просто способом. Удобным способом захватить территорию. А Андрей… Андрей знал? Участвовал? Или просто оказался слабым, слишком слабым, чтобы сказать матери «нет»?
Неважно. Теперь это неважно.
Алиса поднялась. Ноги дрожали. Она прошла в спальню, села на кровать и достала телефон. Пальцы сами набрали знакомый номер.
— Пап, — сказала она, и голос ее прозвучал удивительно ровно. — Ты можешь приехать завтра? И привези, пожалуйста, того адвоката, с которым ты работаешь. Помнишь, ты говорил о нем? Да. Срочно.
Отец не задавал лишних вопросов. Он просто сказал: «Буду».
Часть седьмая. Границы
Утром Алиса встала раньше всех. Она сварила кофе, села на кухне и стала ждать. Ждать, когда проснется свекровь, когда уйдет на работу Андрей. Ждать своего часа.
Она больше не чувствовала страха. Только холодную, тяжелую решимость.
Андрей ушел в половине девятого. Поцеловал ее в щеку, сказал: «Вечером позвоню». Она кивнула.
В девять проснулась Валентина Ивановна. Загремела кастрюлями, включила телевизор. Алиса сидела за столом и смотрела на нее. Смотрела так пристально, что свекровь наконец обернулась.
— Чего уставилась? — спросила она с вызовом.
— Жду, — ответила Алиса. — Гостей.
Ровно в десять раздался звонок в дверь.
На пороге стояли отец, Виктор Петрович, и незнакомый мужчина в строгом костюме, с кожаным портфелем. Отец обнял дочь, и на секунду Алиса позволила себе прижаться к его груди, вдохнуть знакомый запах — табака, одеколона и еще чего-то родного, что пахло защитой.
— Все будет хорошо, — тихо сказал он. — Мы здесь.
Валентина Ивановна вышла в коридор, подозрительно щурясь.
— А это еще кто? Что за люди? Андрея нет, он на работе.
— Мы к вам, Валентина Ивановна, — сказал адвокат, доставая из портфеля бумаги. — И к вашей невестке. Пройдемте на кухню, там и поговорим.
Свекровь набычилась, но прошла. Села за стол, сложив руки на груди в оборонительном жесте.
— Что за цирк? — спросила она. — Я ничего подписывать не буду.
— Подписывать ничего не нужно, — спокойно ответил адвокат. — Просто ознакомимся с документами.
Он разложил на столе бумаги.
— Квартира, в которой вы находитесь, принадлежит Алисе Викторовне на праве единоличной собственности. Договор дарения был заключен три года назад, задолго до брака с вашим сыном. Согласно статье 36 Семейного кодекса, это имущество не является совместно нажитым. Ваш сын, Андрей Сергеевич, не имеет на него никаких прав. Никаких.
Валентина Ивановна побледнела.
— Вы здесь находитесь, — продолжал адвокат, — исключительно по доброй воле моей доверительницы. Временный гость. И если эта добрая воля иссякнет, моя доверительница имеет полное право попросить вас покинуть помещение в любое удобное для нее время. Без объяснения причин.
— Да как вы смеете! — вскинулась свекровь. — Я мать! Я имею право!
— Вы не имеете никакого права, — тихо, но твердо сказала Алиса. — Это моя квартира. Моя. Я купила ее не на ваши деньги. Я делала в ней ремонт не вашими руками. Я каждую вещь выбирала сама. И я не позволю вам больше здесь хозяйничать.
— А Андрей? — свекровь переводила взгляд с Алисы на адвоката, на отца. — Андрей мой сын! Он здесь живет! Он…
— Он здесь прописан, — кивнул адвокат. — Прописка дает ему право пользования, но в суде это оспаривается. Если Алиса Викторовна подаст на развод, а она подаст, процедура займет месяц-два, но решение будет в ее пользу. Однако если ваш сын уедет добровольно сейчас, это избавит всех от нервотрепки.
В этот момент щелкнул замок входной двери.
Андрей вошел и замер, увидев незнакомые лица. Взгляд его заметался от матери к Алисе, от Алисы к тестю.
— Что здесь происходит? — спросил он. Голос звучал резко, но Алиса уловила в нем дрожь.
— Твоя жена выгоняет нас! — закричала Валентина Ивановна, вскакивая. — Ты слышишь? Она адвокатов привела! Позорище!
Андрей посмотрел на Алису. В его глазах была надежда — детская, жалкая надежда, что она все объяснит, скажет, что это ошибка, что все будет как раньше.
Алиса молчала.
— Это правда? — спросил он тихо.
— Правда, — ответила она. — Твоя мать уезжает сегодня. А ты — когда решишь. Но лучше тоже сегодня.
— Алиса! — он сделал шаг к ней, но наткнулся на взгляд тестя и остановился. — Ты не можешь так! Мы же семья!
— Семья, — повторила Алиса. — Интересно, когда ты вспомнил об этом слове? Когда переставлял вещи в моем шкафу? Или, когда слушал, как твоя мать выбрасывает мою косметику? Или, может быть, когда вы вдвоем планировали, как будете здесь жить и заведете ребенка, чтобы я совсем рта не открыла?
Андрей побелел.
— Откуда ты…
— Я слышала, — сказала Алиса. — Вчера. Твоя мать хвасталась подруге, какая она хитрая. Как придумала потоп, чтобы въехать сюда навсегда. Ты знал?
Андрей молчал. Молчал так долго, что ответ стал очевиден.
— Знал, — кивнула Алиса. — Можешь не отвечать.
— Я… я не думал, что так получится, — начал он. — Я хотел, как лучше. Маме тяжело одной, а у нас место есть… Я думал, ты поймешь…
— Я поняла, — перебила Алиса. — Я все поняла. Собирайте вещи.
— Алиса, пожалуйста…
— Собирайте вещи, Андрей.
Голос ее был ровным, как лезвие. И в этом спокойствии было что-то страшное. Что-то окончательное.
Валентина Ивановна вдруг вскочила, лицо ее перекосилось от ярости. Она метнулась к чемодану, стоящему в углу, схватила его и, размахнувшись, швырнула в сторону Алисы.
Чемодан летел тяжело, набирая скорость. Но Виктор Петрович двигался быстрее. Он встал между дочерью и летящим предметом, перехватил его одной рукой и отбросил в сторону. Чемодан грохнулся об пол, раскрылся, рассыпая содержимое.
— Тихо, — сказал Виктор Петрович негромко, но таким тоном, что Валентина Ивановна замерла на месте. — Еще одно движение — и я вызываю полицию. Нападение в чужой квартире. Статья. Понятно?
Свекровь открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег. Она перевела взгляд на Алису. В этом взгляде не было привычной злобы — только холодная, концентрированная ненависть, от которой у Алисы похолодела спина. Валентина Ивановна молчала. Слишком долго. Слишком тяжело.
Потом, уже взявшись за ручку двери, она обернулась. Окинула взглядом квартиру — медленно, цепко, будто фотографировала каждую вещь. И тихо, почти шепотом, одними губами, произнесла:
— Ничего. Внук мой все равно будет. А ты… посмотрим.
Дверь захлопнулась, но эти слова еще несколько секунд висели в воздухе, холодные, как прикосновение смерти.
— Убирайтесь, — сказала Алиса. — Оба.
Дверь захлопнулась.
Часть восьмая. Тишина
Первое, что сделала Алиса, когда они ушли — открыла все окна.
Она ходила по комнатам и распахивала створки одну за другой, впуская холодный осенний воздух. Он врывался в квартиру, сметая запах жареного лука, дешевых духов и чужого пота. Алиса стояла посреди гостиной, закрыв глаза, и дышала. Глубоко, жадно, как после долгого пребывания под водой.
— Ты как, дочка? — спросила мать, Елена Сергеевна, которая приехала чуть позже, когда все закончилось.
— Не знаю, — честно ответила Алиса. — Кажется, ничего не чувствую.
— Это пройдет, — мать обняла ее. — Дай себе время.
Отец и адвокат тихо переговаривались на кухне. Алиса слышала обрывки фраз: «исковое заявление», «раздел имущества», «нет оснований». Ей было все равно. Пусть решают. Пусть кто-то другой решает. Она устала.
Андрей вернулся поздно вечером.
Алиса сидела на кухне, пила остывший чай и смотрела в темное окно. Она не обернулась, когда он вошел. Просто продолжала смотреть на отражение лампы в стекле.
— Отвез, — сказал он, садясь, напротив. — Она рыдала всю дорогу.
Алиса молчала.
— Ты знаешь, она ведь не со зла, — продолжил он, и в голосе его зазвучали знакомые нотки оправдания. — Она просто… она всегда боялась остаться одна. Отец ушел, она меня растила… Для нее я был всем миром. А когда я женился, она испугалась, что потеряет этот мир. Что я перестану быть ее сыном. Она не хотела тебя обидеть, она просто…
— Андрей, — перебила Алиса, поворачиваясь к нему. — Замолчи.
Он замолчал.
— Ты сейчас будешь говорить мне о ее страхах. О ее боли. О том, как ей было трудно. А я? Я не имею значения? Мое право на спокойствие, на свой дом, на свою жизнь — это все не в счет?
— Я не то хотел сказать…
— А что ты хотел сказать? Что мы семья? Какая семья, Андрей? Ты врал мне два месяца. Каждый день. Каждый вечер, когда уходил на кухню говорить с ней. Каждое утро, когда видел, как она хозяйничает в моем доме. Ты выбрал ее. И это твой выбор. Но жить с последствиями моего выбора будешь ты.
Он долго молчал. Потом поднял на нее глаза — уставшие, пустые.
— Ты подашь на развод?
— Да.
— А если я уйду сам? Если съеду сегодня? Мы могли бы… попробовать еще?
Алиса посмотрела на него. На этого человека, которого любила. Который умел так нежно касаться ее лица. Который приносил кофе в постель и говорил, что она самая красивая. Который оказался чужим. Совсем чужим.
— Нет, — сказала она. — Не могли бы.
Он молчал долго. Очень долго. Алиса видела, как в нем борются разные силы — стыд, обида, привычный долг перед матерью, страх остаться одному, и еще что-то, похожее на надежду, что сейчас она скажет: «Оставайся, давай попробуем все забыть».
— А если я поговорю с ней? — спросил он вдруг, и в голосе его появились умоляющие нотки. — Если она извинится? Она согласится, я знаю. Мы можем жить отдельно. Я больше не пущу ее сюда. Никогда. Клянусь.
Алиса покачала головой.
— Андрей. Ты врал мне два месяца. Каждый день. Ты смотрел, как она выкидывает мои вещи, и молчал. Ты знал, зачем она приехала, и участвовал в этом. Я больше никогда не смогу тебе доверять. Никогда.
Он дернулся, будто его ударили. В глазах мелькнуло что-то — может быть, злость, может быть, отчаяние.
— Значит, вот так? Просто выкинуть? Как мусор?
— Ты сам себя выкинул, — тихо ответила Алиса. — В тот день, когда решил, что моя квартира — это ваша общая добыча.
Он кивнул. Поднялся. Вышел из кухни.
Алиса слышала, как он ходит по спальне, открывает шкаф, складывает вещи. Потом шаги в прихожей. Щелчок замка.
Тишина.
Настоящая. Глубокая. Ее.
Она просидела на кухне до утра. Смотрела, как за окном сереет небо, как зажигаются первые лучи, как просыпается город. И постепенно, очень медленно, внутри нее начало оттаивать что-то, что было скованно льдом последние месяцы.
Боль.
Острая, режущая, невыносимая.
Она плакала потом, уткнувшись лицо в ладони, чтобы никто не слышал. Плакала от обиды на себя — за то, что была такой слепой. От ярости — за то, что позволила себя унижать. От разочарования — в нем, в любви, в сказке, в которую так хотелось верить.
Но вместе со слезами уходило и что-то другое. Тяжесть. Чувство вины, которого не должно было быть. Страх, что она не справится.
К утру Алиса знала: справится.
Часть девятая. Воздух
Развод прошел тихо. Андрей не оспаривал, не требовал, не скандалил. Алиса так и не узнала, о чем говорил с ним адвокат отца в тот единственный раз, но результат был очевиден. Возможно, ему просто дали понять: если дело дойдет до суда, запись разговора его матери (Алиса сохранила ее на всякий случай) станет доказательством умысла и попытки мошенничества. Возможно, он просто устал. А может, в нем все-таки осталось что-то человеческое, что не позволило добивать ту, которую он когда-то любил.
Через три месяца Алиса держала в руках документы, подтверждающие, что она снова свободна.
По закону. По жизни. По ощущению.
Первое время было страшно.
Она боялась выходить из дома — казалось, что соседи смотрят осуждающе. Боялась включать телефон — вдруг кто-то напишет что-то обидное. Боялась оставаться одна в тишине — слишком громко звучали в ней голоса прошлого.
Но постепенно страх отступал.
Она переставила мебель. Не потому, что хотела что-то забыть, а просто потому, что так стало удобнее. Переклеила обои в спальне — вместо спокойно-бежевых выбрала глубокий синий, цвет ночного неба. Купила новые шторы, легкие, почти невесомые. И однажды, открыв утром окно, вдохнула осенний воздух и поняла: пахнет свободой.
Весной она нашла кота.
Он сидел у подъезда, маленький, рыжий, с белой грудкой, и смотрел на прохожих такими жалобными глазами, что пройти мимо было невозможно. Алиса взяла его на руки, он прижался к ней и замурлыкал. Так у нее появился Марсель.
Кот оказался философом. Он любил сидеть на подоконнике и наблюдать за птицами, спал на ее коленях, когда она работала, и будил по утрам, тыкаясь мокрым носом в ладонь. С ним было легко. Он не требовал объяснений, не задавал вопросов, не пытался переставлять вещи.
Осенью Алиса познакомилась с Дмитрием.
Это случилось на выставке в городском музее. Она пришла туда с подругой, почти случайно, просто чтобы отвлечься. Ходила между картин, разглядывая мазки, и вдруг почувствовала взгляд. Обернулась.
Он стоял у окна — высокий, чуть седеющий на висках, с глазами, в которых светилось что-то очень знакомое. То самое тепло, от которого хочется улыбнуться.
— Вам нравится этот художник? — спросил он, кивая на картину, перед которой она остановилась.
— Не знаю, — честно ответила Алиса. — Я пытаюсь понять, что он хотел сказать.
— А может, он просто хотел, чтобы на это смотрели. Без вопросов. Просто смотрели.
Она улыбнулась.
— Вы философ?
— Я архитектор, — он протянул руку. — Дмитрий.
— Алиса.
Так началось то, что она боялась называть. Встречи. Разговоры. Прогулки по набережной. Он не торопил, не давил, не предлагал съехаться после третьего свидания. У него была своя квартира, своя жизнь, свои интересы. И когда они были вместе, Алиса чувствовала себя не половинкой, а целым. Рядом с ним она не растворялась, а становилась больше.
Однажды вечером, когда они сидели в кафе, он спросил:
— Ты никогда не рассказываешь о прошлом. Это секрет?
— Нет, — она помешивала ложечкой остывший кофе. — Просто это уже не имеет значения. Было и прошло.
Он кивнул, не задавая больше вопросов. И за это она была ему благодарна.
Часть десятая. Снег
В тот вечер Алиса стояла у большого окна, прижимая к груди теплую кружку с кофе. За стеклом кружился снег — первый в этом году. Он падал медленно, торжественно, как будто знал, что его ждали.
Марсель сидел на подоконнике, провожая взглядом каждую снежинку. Иногда он пытался поймать их лапой, но стекло было холодным и неподатливым.
— Глупый, — улыбнулась Алиса. — Не поймаешь.
Кот мурлыкнул, свернулся калачиком и закрыл глаза.
В квартире пахло кофе, мятой и еще чем-то едва уловимым — может быть, счастьем. А может, просто воздухом, который принадлежал только ей. Выстраданным, отвоеванным, настоящим.
Телефон тихо завибрировал.
«Забронировал столик на восемь. Ты успеешь?» — написал Дмитрий.
Алиса улыбнулась. Набрала ответ: «Буду вовремя».
Она допила кофе, поставила кружку в раковину, потрепала кота за ухом. Марсель довольно заурчал, но глаз не открыл.
В ванной горел теплый свет. Алиса смотрела на себя в зеркало и видела другую женщину. Не ту, что год назад рыдала на кухне, сжимая в руках испорченный свитер. Не ту, что боялась выходить из дома, потому что ей казалось, что все смотрят с осуждением.
Другая. Спокойная. Уверенная. Живая.
Она вдруг засмеялась — тихо, легко, от души. Марсель приоткрыл один глаз, посмотрел на хозяйку с кошачьим недоумением и снова уснул.
Алиса накинула пальто, поправила шарф. На пороге обернулась, окинув взглядом квартиру — светлую, уютную, наполненную ею самой.
— Я скоро вернусь, — сказала она коту.
За окном кружил снег.
Она вышла в этот снег, в этот вечер, в эту новую жизнь. И знала: все будет хорошо. Потому что теперь она знала главное — у нее есть свой воздух. Своя территория. Свое право дышать полной грудью.
И этого у нее никто не отнимет.