Возле нашего дома росли карагачи. Это были огромные деревья, с густой кроной, кряжистые и такие широкие внизу, что мы, детвора, не только могли впятером-вшестером обхватить его, но и с удобствами располагались на его отлогих боках: они были такими мощными, что можно было играть в прятки, заслонившись каким-нибудь выступом ствола. Карагачей было три, причем, как потом выяснилось, именно на нашей улице они и росли, больше нигде в городе таких не было и поэтому легко можно было объяснить, где я живу: дом возле карагачей – и все понятно. Помню, было как –то землетрясение, обычное дело для нашей высокосейсмичной зоны, - так вот, по частям, огромными ветками величиной со средний ствол дерева, рушились великаны, с грохотом, обрывая электрические провода, перекрывая тротуар, дорогу, нагромождая горы сучьев и веток. Жуткое зрелище: какое то - сказочное чудовище, поверженный исполин, вздрагивающий листьями на знойном ветру. Эти листья за один день пожухли, стали коричневыми, хрупкими и трескучими: дерево умирало как бы шепча что-то.
А поначалу от них была большая тень, зеленый шатер, в котором погонщики оставляли своих ослов, здесь же меланхолично жевали свою вечную жвачку верблюды, стояли арбы на высоких колесах, колёса эти были деревянными, неровными, и арба всегда двигалась как бы вразвалку, со скрипом; фыркали лошади, благим матом орали ишаки. Безучастные ко всему лежали верблюды, гордо поводя маленькой головой на длинной, с облезшей шерстью шее. На подстилках- это была кошма из верблюжьей шерсти -сидели старики, потягивали зеленый чай из пиал, наливая его из чайников, отбитые носы которых были заделаны металлическими воронками. Старики - по-таджикски «муйсафед» (белые волосы), действительно все были седоволосы, неспешны, закутаны в чапаны- ватные полосатые халаты/ В коричневых сморщенных руках держали отполированные до блеска сучковатые посохи, потягивая зеленый чай из пиал. Они разламывали сухими жилистыми руками лепешки, доставали из плетеных корзин виноград, желто-прозрачные куски сахара или белые мучнистые конфеты – печак- и неторопливо вели между собой немногословные, одним им понятные разговоры. Это был открытый вариант караван- сарая, у карагачей привычно, в любую погоду, останавливались телеги, арбы, фыркали лошади, блеяли бараны. Неподалеку от нашего дома был базар, народ со всей округи ехал туда, и передышка у карагачей была последней остановкой перед началом торгового дня на базаре. Из ближних кишлаков и дальних районов везли фрукты, зелень, зерно, темное кунжутное масло, на прилавках горы риса, огромные гирлянды острого перца- каланфур, мешочки с пряностями. Тут же мастерские, в которых красным огнем горели печи, двигались кузнечные меха, стоял жуткий грохот и звон: здесь ковали, паяли, лудили. Пройдёшь дальше- сидят мастера, вырезают детские свистульки, деревянные гребни, ступки. Особенно интересно смотреть, как из огромного куска дерева мастер вырезает большое блюдо, а потом выдалбливает середину, полирует, оглаживает – получается ляган, глубокое блюдо для плова. Виноград огромными связками подвешивали вдоль палаток, ягоды боярышника нанизывали на длинные нити, и эти оранжевые бусы висели на шеях продавцов по всей площади. Такие же связки делали из фисташки: расщепляли орешки и нанизывали на нити. Я уж не говорю о нагромождениях арбузов и дынь, их всегда было много, даже глубокой осенью, и постоянно слышу крики зазывал: «Подходи, народ, свой огород, половина- сахар, половина- мёд!» А горы оранжевых абрикосов, лиловых слив, лакированной желтой черешни! А шершавый сиреневый или желтый инжир, уложенный на красивые узорчатые листья! А тутовник, алыча, персики! О, эти восточные базары! Никакой северный мегаполис с обилием завораживающих этикеток на ящиках и фургонах не смог составить конкуренцию этому буйству цвета, аромата и вкуса, не стёр воспоминания детства
Центром моего постоянного восхищенного любопытства были лепешечные, там сухие темнолицые пекари в одних домотканых штанах и рубахах сновали от стола к печи-тандыру, и это было самое завораживающе. Представьте: стоит огромная круглая печь без внешней стены, как бы громадный глиняный котел с окошком, внизу раскаленные угли, жар идет по стенам, и надо ухитриться быстрым движением шлепнуть через проём на их раскаленную поверхность сырую лепешку, залезая при этом всем туловищем в оранжево- багровое чрево. Да, это было зрелище особой красоты, остроты, жуткого замирания духа! Сноровистые руки лихо раскатывают куски теста, превращая их в круглые лепешки, тут же одним неуловимым движением ловкие пекари простукивали середину колючим ершиком, чтобы получилась хрустящая корочка, посыпали зернышками кунжута - и бросок в печь. Лепешки с пылу-жару тут же расхватывались базарным людом, бегала покупать их и я - это было мое любимое занятие: и смотреть интересно, и отламывать хрустящую дырчатую серединку занятно, и есть вкусно. А если еще кусочек масла положить, или просто с виноградом съесть горячую лепешку- вот где райское наслаждение! Вкус и запах моего детства во многом запомнился именно горячими лепешками из базарного тандыра и сочным сахаристым виноградом сорта «Джаус», которого больше никогда и нигде я не встречала. Говорили, что он настолько нежен и насыщен сахаром, что просто не переносит никакой тряски, длительного хранения. Сорвал с ветки - и сразу ешь.
Сегодня оглядываюсь на времена давно ушедшие и понимаю, что восточный базар – не синоним какой-то экзотики, не красивые слова, зазывающие туристов- нет, наш таджикский базар – это живое существо, многолюдная дышащая масса, в которой, как в большом, но хорошо знакомом здании может ориентироваться тот, кто знает каждый его закоулочек. Мы ходили туда за чудесами. Потому что базар- это свистопляска цвета: один виноград имеет столько цветов, что глаза разбегаются- от желтовато-белого до чернично-черного, розовый, желтый, сиреневый, большими гроздьями и меленьким ягодками без косточек, пузатый и продолговатый, удлиненный и вытянутый, блестящий и матовый. У нас были свои любимые сорта. Тайфи- круглые сладкие розовые ягоды, джаус- цвета шампанского, очень сладкий, с нежной кожицей, созревая, он даже лопается, такое впечатление, что круглые бока ягоды, наливаясь, не выдерживают напора сока и сахара. Джаус- самый вкусный виноград, но он такой нежный, что даже дорога от виноградника на прилавок для него большое испытание. Но ягода изумительная, настолько сладкая, что сахар даже похрустывает на зубах! А горы яблок, а развалы арбузов, причем, мы знали, что брать надо с темно-зеленой коркой, они очень сладкие с малиновым нутром, А дыни! Один только запах чего стоил- и как же они вкусны с горячей лепешкой- ничего из кондитерских излишеств в моем взрослом возрасте так и не сравнилось с радостями базара моего детства. Я не говорю о больших казанах, в которых вечно исходил аппетитным паром наш знаменитый плов: его готовили на глазах прохожих, весь процесс был как волшебство, мастер творил чудеса, проворно закидывая в кипящее масло лук, мясо, морковь. Всё это шипело, шкворчало, исходило ароматным паром, особенно когда повар бросал внутрь щедрую щепотку пряностей.
А манту- большие пельмени, сваренные на пару, их подавали на плоской тарелочке, обильно посыпав красным перцем и полив хлопковым маслом. Весь смак был в том, чтобы откусить половинку и не облить себя горячим пряным соком. А пирожки, которые жарили тут же в котлах с кипящим маслом, а самбуса- те же пирожки, но печенные в тандыре, тот же варёный горох- нут, разложенный в тазах, прикрытых белой тряпкой. Горошины крупные, одна к одной, подсоленные, сильно наперченные, засыпанные кольцами лука. Продавцы ложкой клали нут в бумажные кулечки и надо было съесть горячее лакомство раньше, чем промокнет кулек. Одним словом, на базаре можно было провести весь день, это было познавательное, любопытное занятие – ведь люди везли товары со всего края, по разговорам можно было понять, кто откуда добирался и что привез. И что еще манило на базар- там ты не мог остаться голодным: всегда угостят, дадут с собой кулечек гороха, какие-нибудь ягоды, лепешку, фрукты. Для нас, детей войны, это было самое любимое место в городе.
«Душанбе»- понедельник
Поначалу народ на базар съезжался по понедельникам, все окрестные кишлаки ждали этого дня, везли свой разнообразный товар. Естественно, со временем торговые площади разрослись, построили целые ряды с прилавками, около базарных ворот появились дома, колонки с водой, арыки, чайханы, различные службы, ремесленные мастерские и т.д. Понедельник по-таджикски «душанбе»- так и стал большой кишлак городом Душанбе (правда, тогда писали почему-то «Дюшамбе»), потом Сталинабадом, местом, где я родилась и, оказывается, была абсолютно, незамутненно счастлива, не ведая об этом прекрасном, удивительном, чистом состоянии души.
Жили мы бедно, мама работала бухгалтером на автобазе, кормила меня и бабушку. Еще раньше она работала в детском саду, чтобы меня туда определить и как-то сводить концы с концами. Рассказывала, как тащила меня утром в садик, а я орала на всю улицу “Хочу хлеба!” Тогда мы жили не около карагачей, на Комсомольской, а на параллельной улице, Коммунистической, в так называемых домах “военведа”. Собственно, по названиям улиц можно проследить, как рос кишлак Дюшамбе, превращаясь в город, да и время прекрасно угадывалось: улица Коминтерна, Интернациональная, Дехканская, был даже переулок МОПР, правда, я не знаю, как это расшифровывается. Естественно, главная улица была имени Ленина, были имени Горького, Орджоникидзе, Чапаева. К моему рождению Сталинабад уже был большим, тенистым, с множеством улиц, но дома были не выше трех этажей: землетрясения не позволяли строить высотки. Дома военведа располагались недалеко от воинских казарм и Дома офицеров. Это были бараки с уютными палисадниками, огородиками, обилием цветов и, кажется, там жили хорошие добрые люди. Во всяком случае, как мне помнится, они всегда мне улыбались, чем-нибудь угощали. Время было очень голодное: конец войны и еще несколько лет после. Рядом была воинская часть, мы туда бегали «пошакалить» тутовника, да и вокруг части было много всяких фруктовых деревьев- алыча, яблоки, персик, урюк, вишня. Первую пробу еще совсем зеленых кислых плодов мы начинали в апреле- мае. Соседи меня любили и часто угощали как могли: или кусочек сахару, или пара конфет-“подушечек”, или хлеб- иной раз с насыпанным сверху сахаром. Это было вкусно, но мама всегда меня ругала и учила: “Скажи спасибо и ничего ни у кого не бери, это некрасиво, ты же не попрошайка”. А я не понимала - ведь я не просила, меня угощали! Хоть уже и война кончилась, но поесть вдоволь не получалось. И я с таким нетерпением ждала весны, потому что бабушка набирала в подол фартука какие-то травы и делала «зеленые пирожки» (по-армянски «жянгялов хац»). До сих пор не могу себе простить, что не интересовалась тогда, что же клала она в темные, ячменные лепешки, которые были такими вкусными, сочными, с кислинкой. И до самой бабушкиной смерти (мне уже было 22 года) я нередко просила ее испечь мне «зеленые» пирожки. Кстати, ловлю себя на мысли, что воспоминания детства у меня больше всего связаны с едой: видимо время голодное было, хоть и жили мы в теплом изобильном краю.
БАБУШКА, ЛЮБИМАЯ НАВСЕГДА!
Она была со мной до самой своей смерти. Не знаю, как получилось, что из своих двенадцати детей она выбрала мою маму, самую младшую, последнюю, и самозабвенно любила именно меня, одну из неизвестно какого числа внуков и правнуков. Бабушка настолько была неотъемлемой частью моей жизни, что я воспринимала ее как данность, естественное приложение к моей еде, одежде, урокам, непослушанию. И с годами все жестче себя ругаю за то, что мало о ней знала, не расспрашивала, не обращала внимания на многие вещи, которые теперь вызывают мой запоздалый интерес, требуют разъяснения и очень меня удручают. Бабушка плохо говорила по-русски, совсем не знала грамоты, это меня забавляло, я её дразнила, разыгрывала, устраивала школьные уроки, пыталась учить письму, читала ей вслух книги, особенно Пушкина, она почти ничего не понимала, удивлялась, что в русском языке столько непонятных слов, а я или смеялась, или насмешничала. Как мне теперь стыдно! Я готова бухнуться в ноги, целовать бабушкины коричневые сморщенные руки, гладить ее совершенно серебряные волосы и говорить какую-нибудь нежную ерунду. Причем, мне кажется, что я бы даже вспомнила все те армянские слова, причитания и ласковые обращения, с которыми, оказывается, прожила все годы своего взросления, не обращая на бабушкину всепоглощающую любовь ко мне, Эличке, особого внимания.
Что я о ней знаю? Она была сиротой (почему? где ее родители, как росла без них?- не спросила ни разу). Жила в деревне в Нагорном Карабахе, кажется, у родственников. Родители будущего мужа взяли ее к себе в дом и растили до 14 лет, чтобы потом выдать замуж за своего сына. Естественно, знала всю работу: ходить за скотиной, доить, прясть, шить, готовить, убирать, обихаживать всю родню и быть безропотной. Одно слова- служанка, сирота, которую держали в черном теле. Кстати, все сказки, которые вечерами рассказывала мне бабушка, обязательно были о девушках- сиротах, злодеях, джигитах, о войнах и разлуках. Мерилом красоты девушки была луна, удалой юноша обязательно с шашкой, богатство- значит, на столе мясо, изюм и орехи. Бабушку рано отдали замуж, почти каждый год она рожала, дом разрастался. Что касается семьи, нечеловеческой работы и безысходности, то бабушка однажды рассказала мне, как пыталась уйти из жизни- выпила бутылку скипидара (или уксусной эссенции?). Еле спасли, она сожгла весь пищевод, горло, желудок. Кстати (о, господи, совсем некстати!) она умерла от рака пищевода, в мучениях и практически от голода. Угасание было долгим, мучительным, только мне она разрешала постричь ей ногти, волосы, искупать. Помню, как она просила меня сесть возле неё и покушать. Причем, обязательно то, что приготовили специально для неё. Её сожженный желудок не принимал никакой пищи, а она всё волновалась, что ребенок (я, двадцати двух лет!) пришел из института, голодный, надо обязательно накормить. И умерла в беспамятстве, хрипя, а я с ужасом, в полном остолбенении смотрела, как моя родная, единственная бабуля последними булькающими вздохами пытается удержаться на краю своей нечеловечески тяжелой жизни…
В 1915 году им пришлось бежать из родного села куда глаза глядят, подальше от турок. Со всем скарбом, с детьми, на повозке- в неизвестность, через горы к Каспийскому морю, в Баку, к дальним родственникам и дальше, через Ростов в теплые края, в Туркмению, Узбекистан, Таджикистан. По дороге, занявшей несколько лет, взрослые дети оставались там, где были работа и жилье, рождались другие дети, ехали дальше. Мой дед был строителем, приезжая куда-нибудь, он собирал артель, брал подряд на сооружение объекта, строил и ехал дальше – туда, где обещали больше заработок или лучше жилье. В Сталинабад (теперь это Душанбе) он приехал с шестью детьми, также собрал артель, возвёл свой дом, отстроил полгорода. В основном это были одноэтажные конторы, управления, несколько жилых домов. Но дед был уже немолод, работать становилось всё труднее, однажды, сырой слякотной зимой он простудился, заболел воспалением легких и быстро умер. Бабушка осталась с детьми, без денег, без языка, без перспектив. Последнему ребенку - маме 14 лет, остальные сестры и братья как могли помогали, но каждый из них тоже был «не в шоколаде», кто учился, кто имел временную работу, кто искал свое призвание, уехав в другие города. Мама пошла работать счетоводом в контору, одновременно училась в школе, бабушка занималась нехитрым хозяйством. Почему бабушка не оставила маму на попечении своих старших детей, почему не ушла к ним, а так и жила с нами, хотя другие дети были более- менее обустроенным? Не знаю, спросить не у кого: нет ни бабушки, ни мамы.
С мамой всё было непросто
Она всегда была для меня объектом особенного напряжения, Слово «объект» здесь не к месту, но не знаю, как сказать по-другому. Просто мама всегда была сдержанна, иронична, никогда меня не хвалила, я всегда чувствовала себя в чем-то виноватой. При том, что, оглядываясь на времена своего детства, понимаю: она всё делала правильно, я жила в любви, внимании, заботе. Просто не было этих «сюсю- мусю», у нас не принято громко выражать чувства, смачно целовать ребенка, говорить вслух ласковые слова. Да и нелегко было ей, она жила в постоянном напряжении наперекор всему- нищете, сплетням, зависти. По рассказам, детства у мамы не было, умер отец, на её плечи свалились взрослые заботы, училась и работала, радостных минут и сытного стола они с бабушкой практически не видели. Закончила курсы бухгалтеров, лет с 16-ти начала работать. Как познакомилась с отцом- не знаю, романтические рассказы не в её характере. Говорит, на танцах. А что и как- неизвестно. Ей было 19 лет, наверное, все-таки любовь, правда, рассказать ей обо всех тонкостях и подводных камнях этой влюбленности никто не мог, бабушка вообще ничего не ведала о таком понятии, как любовь. Одним словом, как я потом подглядела в свидетельстве о браке, женились они с моим папой уже когда мама была «хорошо беременна».И всё, уехал грузинский красавец в город Кушку, осталась юная жена, старая бабушка, неизвестность, безденежье и война. Естественно, не до нежностей и сюсюканья. Надо полагать, мама быстро взрослела, на отца надежды мало, выкарабкивалась сама. Я родилась хиленькой, проблем хватало, а молока не хватало. Выкармливали и выращивали как могли. Это тоже не добавляло маме радости. Одним словом, детство было голодным, маму я не видела, росла с бабушкой. Появление время от времени папы ничего в доме не меняло, правда, я видела красивые платья у мамы, меховые воротники из чернобурки, золотые кольца. Называлось это «трофейным», папа где-то доставал, наряжал маму, чтобы при случае показать её «нужным людям». Такое грузинское чванство: я не хуже других, у меня красивая жена, дом- полная чаша. Но помню я и скандалы, вечные мамины упреки, было однажды и такое: мама разрезала на длинные ленты всю папину одежду и сказала, чтобы отнес туда, откуда пришел. А однажды папа перевернул буфет с посудой. Грохот был жуткий, осколки выносили, ведрами, выметали полдня. Вот такие страсти кипели в нашем доме. Я несколько раз видела, как папа давал маме пощечину и как бил ногами её, лежащую на полу, а она хватала меня и заслонялась от ударов. Он кричал : «Убери ребенка», мама отвечала: «Бей нас вместе»- в общем, индийское кино. И всю мою жизнь, как только я что-то сделаю не так, мама не удержится, процедит: «У, вся в папочку» или того хуже: «Отцовское отродье». И била меня довольно часто, причем по-настоящему, ремнем, палкой. На мне были синяки и даже отпечатывались звезды от бляхи офицерского ремня, а на попе до сих пор маленький шрам от деревянной вешалки. Да уж, доставалось мне. Бабушка заламывала руки, подставляла себя, кричала «лучше бей меня, а не ребенка», мама её отшвыривала, потом садилась и плакала. Но прощения у меня не просила. Естественно, я не испытывала особого желания беседовать с мамой, делиться секретами, что-то спрашивать, ластиться. Меня не учили писать и читать, не особо обращали внимание на то, как я одета. Проблема была с волосами. Густые, кудрявые, длинные, они путались, их трудно было расчесывать, и каждое утро повторялось одно и то же: надо спешить на работу, мне в садик, мама дергает волосы, нервничает, я ору, все взвинченные. Она говорит: «Все, хватит, отрежу к чертовой матери!» И я однажды не выдержала, пошла на угол нашей улицы к маминой знакомой парикмахерше тете Гоар и заявила: «Мама сказала, чтобы вы постригли меня наголо». Тетя Гоар сначала не поверила, но я настаивала- и, о счастье! Я лысая! Так легко стало голове, я радостная прибежала домой, бабушка закричала, стала бить себя по бокам, вай, что будет, когда мама придет с работы! Но страшнее было не это, а папина реакция. Его любимая красавица- доченька, ее волосы- особая гордость папы- и он закатил дикую истерику, кричал, что всех выгонит из дома к … матери, влепил маме пощечину. И 1 сентября я пришла в школу лысая, худая, запуганная. Что, наверное и подсказало моей первой учительнице форму поведения со мной. Учиться мне не нравилось, уроки я делала кое-как, писать красиво не могла, читать не умела. Сплошные тройки и двойки. А дома- мамины крики и постоянная порка. Фраза «А ну, покажи дневник» меня до сих пор вводит в содрогание. Самое страшное в этой истории то, что моей учительнице доставляло удовольствие поиздеваться над синяками на весь класс, сделать меня посмешищем, посмаковать ситуацию. Она делала это прилюдно, выведывала детали маминых «педагогических уроков» - ну как я могла хорошо учиться или с радостью бежать в школу! Так было до той поры, пока мама, натерпевшись папиных измен, пафосного кривляния и преступной бездарности, стоившей папеньке лишениея свободы,- одним словом, они развелись. На это время мама отправила меня в Ереван, к тёткам, чтобы ребенок не видел и не слышал всех гадостей и неприятностей, связанных с расставанием родителей.
Наше с мамой сближение, узнавание, её потепление пришли намного позже, мне было уже лет 12, я вернулась из Еревана, с хорошими оценками, вполне нормальной девочкой, у которой были и мозги, и умение хорошо учиться, и добрый нрав, и отзывчивое сердце. Я подбирала всех собак, кошек, птиц, ящериц, дружила со всей нашей улицей, была активной пионеркой, ходила в половину кружков в Доме пионеров. И мама стала другой: у нее наладилась личная жизнь, в доме появился достаток, еще раньше, до Еревана, она специально для меня купила корову, потому что бабушка прожужжала ей мозги: ребенок, худой, ребенок поэтому плохо учится, ребенку надо настоящее молоко, сметану, сыр. И меня откармливали! Мама изменилась, научилась шить, да еще как! Оказывается, в этом было ее призвание. У нее внутренне чутье к цвету, форме, линиям. Она видит человека в той одежде, какая тому идет. Ни за что не станет шить то, что ей самой не нравится, как бы люди ни просили. И я стала мишенью, подопытным кроликом, на мне испытывались ткани, фасоны, отделки. Мама как бы возвращала мне все недоданное в детстве- и внимание, и теплоту, и заботу. Вот когда я узнала, что такое быть первой в классе, чувствовать себя независимой, иметь свое мнение. Правда, до секретов у нас с ней не доходило, всё «женское» я узнавала от девчонок, но меня отпускали на танцы, на школьные вечера, правда, всегда ставилось условие «чтобы в 11 была дома». Однажды я пришла позже, дверь закрыта на крючок, меня не пускают в дом. Я пошла и спряталась в нашей машине. Через некоторое время дверь открывается, мама оглядывает двор, потом зовет отчима и они начинают метаться по двору, бегут на улицу, суетятся, волнуются. И тут выхожу я. Никто меня уже не ругает, все это дело замолчали. С тех пор мне было дано послабление, но я сама приходила домой с гуляний вовремя.
В доме появился мужчина – в лучшем смысле слова. Филимонов был умницей, всё умел делать руками, имел хорошую голову, постоянно возился с техникой, что-то придумывал, изобретал. У нас появились машина, радиокомбайн, магнитофон, потом телевизор. Филимонов даже получил звание «Заслуженный рационализатор Тадж. ССР» за номером один. Всё было прекрасно. Мама родила двоих детей, причем, уже не в молодом возрасте- видимо очень хотела настоящей полной семьи. Я с удовольствием возилась с сестрой, а потом с братом, в доме был достаток, радость, равновесие. Пока наш добропорядочный Филимонов не увлекся учительницей своей дочери, а потом и ушел к ней. Для мамы это был удар. Но не в смысле, что осталась на пепелище, в голоде и холоде. Нет, с достатком, статусом и всеобщим уважением всё было в порядке: предательство и недоумение стали началом её внутреннего разрушения. Мы, все дети, были в порядке, я закончила университет, работала, дети учились в специальном музыкальном интернате, у мамы сложилась прекрасная карьера: в 50 лет(!) она получила диплом экономиста, стала заместителем директора швейно-трикотажного объединения, отличником, ветераном труда и т.д. Родился внук, радость, новый малыш в доме. Но всё чаще стало болеть сердце, потом она несколько раз лежала в кардиологии. Потом, когда Лариса, отучившись в Севастополе, вышла замуж и осталась там жить, мама тоже решила перебраться в Крым. Вова, брат, к тому времени был женат и собирался в Германию: времена наступали очень тревожные, начиналась Гражданская война, все, кто мог, уезжал из Таджикистана. Так мама оказалась в Крыму, в городе Саки, где через несколько лет и умерла. Меня рядом не было, я в это время искала угла и счастья по всей стране, только-только приехала в Магнитогорск. С мамой была Лариса, она и приняла её последний вздох.