Агата проснулась от детского плача. Резкого, пронзительного — того самого, который каждая мать отличит среди тысячи голосов. Она вскочила с дивана, где задремала после ужина, и бросилась в детскую.
Милана сидела в кроватке, обхватив животик руками. Личико пятилетней девочки было мокрым от слёз, а губы дрожали.
— Мамочка, больно! — всхлипнула дочка. — Животик болит!
Агата прижала ладонь ко лбу ребёнка — горячо. Градусник показал тридцать восемь и семь. Милана скрючилась от очередного приступа боли, и Агата поняла, что это не просто расстройство желудка.
— Роман! — крикнула она мужу. — Вызывай скорую!
В больнице им повезло попасть к опытному врачу. Доктор Семёнова, женщина лет пятидесяти с проницательным взглядом, долго пальпировала животик Миланы, задавала вопросы, изучала анализы.
— Острый панкреатит, — наконец вынесла она вердикт. — У ребёнка воспалена поджелудочная железа. Скажите, что она ела в последние дни?
Агата растерянно посмотрела на Романа.
— Мы веганы уже три года, — начала она объяснять. — У Миланы непереносимость животного белка, диагноз поставили в два года. Строго соблюдаем диету: овощи, крупы, бобовые, фрукты...
— Никаких отступлений? — перебила доктор. — Праздники в садике? Гости?
— Нет, мы очень следим! — горячо заверила Агата. — В садике воспитатели в курсе, носим свою еду. Я всё контролирую.
Доктор Семёнова задумчиво барабанила пальцами по столу.
— Понимаете, картина крови указывает на то, что ребёнок употреблял что-то тяжёлое для поджелудочной. Животные жиры, например. Подумайте хорошенько.
Агата перебирала в памяти последние дни. Понедельник — были дома. Вторник — Милану забрала из садика Нина Ивановна, свекровь. Среда — опять свекровь. Четверг...
— Роман, — тихо произнесла она. — Твоя мама забирала Милану три раза на этой неделе.
Муж нахмурился:
— Ну и что? Она же знает про диету. Мама не дура.
— А ты уверен? — в голосе Агаты прозвучала сталь. — Помнишь, как она год назад говорила, что всё это «выдумки», и ребёнку нужно «нормальное питание»?
— Агата, ты сейчас обвиняешь мою мать в том, что она специально навредила внучке?
— Я говорю, что надо проверить.
Они вернулись домой утром. Милану оставили в больнице под наблюдением, состояние стабилизировалось, но требовался строгий медицинский контроль. Агата чувствовала себя выжатой, но отступать не собиралась.
Она позвонила Нине Ивановне. Свекровь ответила на третий гудок, голос бодрый, почти весёлый:
— Агатушка! Как моя девочка? Роман сказал, что в больнице лежит. Что случилось?
— Нина Ивановна, приезжайте, пожалуйста. Нам нужно поговорить.
Свекровь появилась через полчаса. Крупная женщина с химической завивкой, она внесла в квартиру привычный запах дешёвых духов и натянутую улыбку.
— Ну что, родители, совсем извелись? — затараторила она. — Я говорила, говорила — ребёнка надо кормить как положено! Вот довели до больницы своей ерундой...
— Чем вы кормили Милану? — перебила её Агата.
— Как чем? Тем, что вы давали в контейнерах! — свекровь округлила глаза. — Гречка там, овощи эти пресные...
Агата молча прошла к дивану, где лежала большая сумка Нины Ивановны — та всегда оставляла её у них, когда забирала внучку из садика. Сумка была набита до отказа: кошелёк, косметичка, упаковка влажных салфеток...
И маленький детский йогурт. Молочный.
Агата подняла бутылочку.
— Это что?
Нина Ивановна растерялась на секунду, потом махнула рукой:
— Ну, купила по дороге! Мало ли, вдруг Миланочка захочет...
— Роман, — позвала Агата мужа. — Посмотри в морозилке, в отделе для мяса.
Муж непонимающе уставился на неё, но подчинился. Через минуту он вернулся с пакетом замороженных котлет.
— Это откуда? — он повернулся к матери. — Мама, мы три года мясо не держим дома!
Нина Ивановна побледнела, но быстро взяла себя в руки:
— Я приносила! Для себя! Что, нельзя теперь?
— Нельзя, — жёстко отрезала Агата. — Потому что вы кормили этими котлетами мою дочь. Признавайтесь.
Повисла тяжёлая тишина. Роман смотрел на мать так, словно видел её впервые.
— Мама?
Свекровь сдулась. Села на стул, сложила руки на коленях.
— Ну и что такого? — голос её дрогнул. — Ребёнок худой как скелет! Вы её морите своими травами! Я давала по одной котлетке, совсем чуть-чуть, с картошечкой...
— Сколько раз? — Агата едва сдерживалась.
— Да раза три-четыре... За месяц, может... — свекровь всхлипнула. — Я же из любви! Она с таким аппетитом ела! Просила добавки!
— Из любви, — повторила Агата. — Вы отравили ребёнка из любви. У Миланы острый панкреатит. Её поджелудочная не может перерабатывать животный белок. Врачи предупреждали, что это опасно. Мы вам объясняли!
— Да какие врачи! — вспылила Нина Ивановна. — Все эти диагнозы — выдумки! Раньше детей растили на молоке и мясе, и ничего!
Роман опустился на диван, закрыл лицо руками.
— Мама, ты понимаешь, что ты сделала?
— Я накормила внучку нормальной едой! — голос свекрови сорвался на крик. — Не морковкой вашей! А вы неблагодарные...
— Уходите, — тихо сказала Агата.
Нина Ивановна вскочила:
— Как уходите? Это же мой сын! Моя внучка!
— Уходите, пока я не сделала того, о чём потом пожалею, — Агата открыла дверь. — Роман, проводи мать.
Муж молча поднялся. Впервые за семь лет брака Агата увидела в его глазах не защиту матери, а поддержку для себя.
— Пойдём, мама.
Следующие два дня пролетели в суматохе. Агата собирала документы: медицинские карты, заключения врачей, выписки из истории болезни Миланы. Роман звонил адвокату — старому однокурснику, который специализировался на семейных делах.
— Понимаете, — объяснял тот, — ограничить общение бабушки с внучкой сложно, но можно. Нужны доказательства, что она причинила вред здоровью ребёнка.
— У нас есть доказательства, — сухо ответил Роман.
В опеку они пошли вместе. Инспектор, молодая женщина по имени Марина Петровна, внимательно выслушала их историю, изучила медицинские документы.
— Вы понимаете, что официальное обращение запустит процедуру? — уточнила она. — Это серьёзный шаг.
— Мы понимаем, — кивнула Агата. — Мы не можем рисковать здоровьем дочери.
Марина Петровна начала заполнять заявление.
Нина Ивановна объявилась на четвёртый день. Она стояла под дверью с огромным букетом и коробкой конфет, глаза красные от слёз.
— Прости меня, — залепетала она, увидев Агату. — Я дура старая! Я не хотела навредить! Я правда думала, что помогаю...
— Войдите, — Агата посторонилась.
Свекровь прошла в квартирку, огляделась. Роман сидел за столом с ноутбуком, поднял взгляд.
— Сынок, — Нина Ивановна шагнула к нему, но он остановил её жестом.
— Сядьте, мама.
Она опустилась на край дивана.
— Я понимаю, что совершила ужасную ошибку, — начала свекровь. — Но это моя внучка! Я её люблю! Я не переживу, если вы мне запретите её видеть!
— Вы отравили ребёнка, — произнесла Агата. — Сознательно. Игнорируя медицинские показания. Вы могли убить её.
— Нет! — всхлипнула Нина Ивановна. — Я не знала, что это так опасно! Честное слово!
— Мы вам рассказывали, — вмешался Роман. — Три года назад. Год назад. Полгода назад. Каждый раз вы кивали и обещали соблюдать диету.
— Но я думала... — свекровь замолчала.
— Что вы умнее врачей? — жёстко закончила Агата. — Что лучше знаете, что нужно моему ребёнку?
Повисла тяжёлая пауза.
— Мы подали заявление в органы опеки, — сказал Роман. — Будет проверка. Возможно, суд.
Лицо Нины Ивановны исказилось от ужаса:
— Суд? Из-за котлет?
— Из-за сознательного причинения вреда здоровью ребёнка, — поправила Агата.
Свекровь зарыдала — громко, навзрыд. Агата смотрела на неё без жалости. Она вспоминала, как Милана корчилась от боли в больнице. Как врачи качали головами. Как могло быть хуже — намного хуже.
— Мне шестьдесят три года, — всхлипывала Нина Ивановна. — Я одинокая женщина. Милана — моя единственная радость. Если вы отберёте её у меня...
— Вы сами отобрали её у себя, — тихо сказал Роман.
Агата почувствовала, как что-то дрогнуло внутри. Не жалость — понимание. Она посмотрела на свекровь другими глазами. Пожилая женщина, потерявшая мужа пять лет назад. Цепляющаяся за внучку как за последнюю ниточку смысла. Но это не оправдание.
— Нина Ивановна, — начала Агата. — Я не хочу лишать Милану бабушки. Но я не могу доверить вам ребёнка после того, что произошло.
— Я больше никогда! — заверила свекровь. — Клянусь!
— Вы клялись год назад, — напомнил Роман.
Нина Ивановна сникла.
— Вот что мы сделаем, — продолжила Агата. — Вы можете видеться с Миланой. Но только в нашем присутствии. И если хоть раз нарушите это правило — всё. Суд и полное ограничение общения.
Свекровь кивнула так отчаянно, что её завивка запрыгала:
— Да! Да, конечно! Как скажете!
— И ещё, — добавил Роман. — Вы пойдёте к психологу. Разберётесь, почему вам так важно игнорировать наши просьбы.
— К психологу? — опешила Нина Ивановна.
— К психологу, — твёрдо повторила Агата. — Это наши условия.
Свекровь молчала долго. Потом медленно кивнула:
— Хорошо.
Через неделю Милану выписали. Худенькая, бледная, но живая девочка бросилась Агате на шею:
— Мамочка! Я так скучала!
Агата крепко обняла дочь, вдыхая запах детских волос. Роман стоял рядом, обнимая их обеих.
Впереди их ждали долгие месяцы восстановления, контрольные анализы, строгая диета. И разговор с Миланой — о том, почему бабушка будет приходить только когда дома родители.
Но сейчас, в этом больничном коридоре, Агата просто держала дочку и знала: они справятся. Вместе.