Я увидела уведомление от банка в десять вечера, когда укладывала дочку. «Ваша заявка на кредит одобрена». Сумма — триста пятьдесят тысяч рублей.
Я никакой заявки не подавала.
Руки задрожали так, что телефон выскользнул на одеяло. Алиса сонно повернулась на бок, обняла плюшевого медведя. Я вышла в коридор, закрыла дверь и позвонила в банк. Автоответчик, ожидание, muzak, который заставлял сжиматься виски. Наконец девушка-оператор подтвердила: да, кредит оформлен сегодня днём, деньги уже переведены на счёт получателя.
— Какого получателя?
Пауза.
— Виктор Михайлович Суворов. Это ваш супруг?
Я повесила трубку и пошла на кухню. Виктор сидел за столом с ноутбуком, перед ним дымилась кружка чая. Он поднял голову, улыбнулся устало:
— Лёг уже?
— Витя, — я положила телефон на стол экраном вверх, — объясни мне это.
Он посмотрел на экран. Улыбка исчезла. Лицо стало серым, будто кто-то выключил внутри свет.
— Слушай, я хотел сказать...
— Ты оформил кредит на моё имя? — голос прозвучал чужим, ледяным.
Он потёр переносицу. Жест, который я знала наизусть: так он делал, когда попадался на чём-то неудобном. Когда забывал забрать дочку из садика. Когда врал про задержку на работе.
— Мне родители позвонили. У них крыша протекла, нужно срочно ремонтировать. Они пенсионеры, Лен, у них денег нет.
— И ты решил взять кредит на моё имя, даже не спросив?
— Я знал, что ты не согласишься.
Тишина легла между нами, как стеклянная стена. Из комнаты донёсся сонный голос Алисы, зовущий маму. Я не пошла.
— Как ты вообще это сделал? Нужна же подпись, документы.
Виктор молчал, глядя в чай.
— Витя. Как?
— У меня есть доступ к твоей электронной подписи. Ты же давала мне, помнишь? Когда в прошлом году документы на квартиру подписывали.
Я вспомнила. Да, давала. На один раз. Для одной конкретной цели. А он сохранил и воспользовался без спроса.
— Это подделка документов. Это уголовное преступление.
— Не драматизируй. — Он впервые поднял на меня глаза. — Мы семья. Всё вернём. Я буду платить сам, обещаю.
— Своими родителями будешь платить? — я села напротив, чтобы видеть его лицо целиком. — У тебя зарплата тридцать пять тысяч. Платёж по этому кредиту — восемь с половиной в месяц на три года. Как ты собираешься платить?
Молчание.
— Витя, у нас ипотека. У нас садик платный, потому что в государственный очередь на два года. У нас кредит на машину, которую ты взял в прошлом году. Как мы будем жить?
— Найду подработку.
— Ты уже год обещаешь найти подработку.
Он встал резко, стул скрипнул.
— Что я должен был сделать? Сказать родителям «идите в лес»? Это моя мать, Лена. Она меня родила, вырастила. Когда мне было пять лет, она одна нас с братом поднимала, отец ушёл. Она работала на двух работах, чтобы нас прокормить.
Я знала эту историю. Виктор рассказывал её каждый раз, когда речь заходила о его родителях. Как будто это оправдывало всё: и то, что его мать третий год живёт у нас каждое лето по три месяца, и то, что мы каждый месяц отправляем им деньги, и то, что мой муж только что взял кредит на моё имя, не спросив.
— Я понимаю, что ты им обязан. Но я не обязана расплачиваться за это своей кредитной историей.
— Твоей кредитной историей? — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что я почувствовала, как внутри что-то обрывается. — Ты работаешь удалённо за двадцать тысяч. На что ты вообще имеешь право голоса?
Я встала. Руки больше не дрожали. Стало очень спокойно и ясно, как бывает после сильного жара.
— На квартиру, в которой мы живём, половина денег была моя. Наследство от бабушки. Или ты забыл?
Он отвернулся к окну.
— Я завтра иду в банк, — сказала я. — Буду писать заявление. Пусть разбираются.
— Лена...
— Ты украл мою подпись. Ты подделал документы. Ты взял кредит на моё имя, зная, что я буду против. Ты поставил под удар меня и нашу дочь. И при этом считаешь, что я должна молчать, потому что у твоей матери когда-то была тяжёлая жизнь?
Виктор обернулся. На лице было что-то новое — растерянность, почти испуг.
— Я не думал, что ты так отреагируешь.
— А как я должна была отреагировать? Сказать «молодец, дорогой, давай ещё пару кредитов на моё имя оформим»?
Он сел обратно. Вдруг стал выглядеть намного старше своих тридцати двух лет.
— Мама позвонила и плакала. Говорила, что вода течёт прямо на кровать, что они не знают, что делать. Я не мог...
— Ты мог позвонить мне. Мы могли бы обсудить. Найти другое решение. Попросить у моих родителей взаймы. Что угодно. Но ты выбрал вот это.
Из комнаты снова донёсся голос Алисы. На этот раз громче, встревоженный. Я пошла к дочке, оставив Виктора сидеть на кухне в полутьме.
Алиса не спала, сидела в кровати с медведем на коленях.
— Мама, вы ругались?
— Нет, солнце. Просто разговаривали.
— Громко разговаривали.
Я легла рядом с ней, обняла. Она пахла детским шампунем и сладким молоком перед сном.
— Иногда взрослым нужно громко разговаривать, чтобы услышать друг друга.
— А вы услышали?
Я не знала, что ответить.
Утром Виктор ушёл рано. Оставил записку на холодильнике: «Прости. Я всё исправлю». В банк я поехала после того, как отвела Алису в садик. Менеджер выслушала, посмотрела документы, развела руками: кредит оформлен по всем правилам, электронная подпись действительна, деньги переведены. Чтобы оспорить, нужно писать заявление в полицию.
— Вы понимаете, что это заявление на вашего мужа?
Я понимала.
Вечером Виктор вернулся поздно. Я сидела на кухне с чаем, который давно остыл. Он сел напротив, не снимая куртки.
— Я позвонил родителям. Сказал, что верну деньги. Они согласились подождать, найти другое решение.
— Деньги уже переведены.
— Я попрошу их вернуть.
— И кредит останется на мне.
Он молчал.
— Витя, я не могу так жить. Не зная, что ты завтра сделаешь от моего имени. Не зная, могу ли я тебе доверять.
— Я больше не буду. Клянусь.
Я посмотрела на него. На человека, с которым прожила восемь лет. Родила дочь. Купила квартиру. И поняла, что не знаю его совсем.
— Мне нужно время подумать.
Он кивнул. Встал, пошёл в комнату. Я осталась сидеть на кухне, глядя в окно на ночной город. Где-то там, в другом районе, его родители спали в доме с протекающей крышей. Где-то рядом, в детской, спала моя дочь. А между нами всеми лежала долговая расписка на триста пятьдесят тысяч рублей и вопрос, на который я пока не знала ответа.