— Ты что, с ума сошла?!
Голос Валентины Петровны разлетелся по всей квартире, отрикошетил от кафеля на кухне, ударил в потолок. Кате даже показалось, что люстра качнулась.
— Мам, тихо, — Игорь не поднял глаз от телефона. Это и было его главной проблемой.
— Я тебе не «мам»! — свекровь стояла в дверях спальни, вцепившись в косяк так, что костяшки побелели. — Катерина, ты мне объясни. Вот этим вот — ты собираешься идти на венчание?
Катя стояла перед зеркалом. На ногах — алые туфли на острой шпильке. Именно такие, какие она хотела с восемнадцати лет. Ярко-красные, с маленькой пряжкой сбоку. Не вишнёвые, не бордовые — именно красные, как пожарная машина, как стоп-сигнал, как флаг.
— Да, — сказала Катя. Спокойно. Даже слишком.
— Ты. Невеста. В красных туфлях.
— Я вижу.
— В церкви!
— И это вижу.
Валентина Петровна закрыла глаза. Потом открыла. Туфли никуда не делись.
— Игорь, — она повернулась к сыну с таким видом, будто он был последним адвокатом на земле, — скажи ей.
— Что сказать? — Игорь наконец положил телефон. Осмотрел Катю с ног до головы. — Нормальные туфли. Красивые даже.
— Нормальные! — свекровь всплеснула руками. — Господи, я одна тут нормальная. Катя, это неприлично. Это вызывающе. Люди будут смотреть.
— Пусть смотрят, — Катя поправила прядь волос. — За этим туда и идут, нет?
— За этим идут, чтобы... чтобы таинство! Белое платье, скромность, — Валентина Петровна говорила уже на регистре, близком к ультразвуку. — А ты как... как куда-то в клуб!
— В каком клубе шпильки на венчание? Интересный клуб.
Игорь хмыкнул. И сразу получил взгляд матери, от которого хмыканье умерло, так и не родившись.
— Ты с ней заодно?
— Я просто...
— Молчи. — Она снова посмотрела на туфли. — Катя. Я тебя прошу. По-человечески. У меня подруги будут. Соседи. Крёстная Игоря — она вообще из Тамбова приехала. Ты понимаешь, что я буду объяснять весь вечер?
— Что?
— Почему у моей невестки красные туфли!
Катя медленно повернулась к ней. Посмотрела прямо.
— Валентина Петровна. Я их купила три месяца назад. Специально. Отложила деньги, пришла в магазин, примерила семь пар — и взяла эти. Вот эти. Потому что они мои. И я буду в них венчаться.
Тишина упала, как кирпич.
Свекровь открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
— Три месяца назад, — повторила она тихо. — Ты знала три месяца назад. И молчала.
— А надо было объявить? Собрать семейный совет по поводу обуви?
— Ты... ты нарочно это делаешь.
— Валентина Петровна, я надеваю туфли. Это не спецоперация.
За завтраком всё ещё висело. Не говорилось, но висело — плотно, как дым после пожарища.
Валентина Петровна гремела чашками. Это был её язык — каждый звон означал степень обиды. Сейчас чашки кричали.
— Чай будешь? — спросила она Катю голосом человека, который предлагает чай и одновременно читает обвинительное заключение.
— Буду, спасибо.
Звон. Блюдце об стол.
Игорь сидел между ними и методично намазывал масло на хлеб. Слой за слоем. Катя смотрела на него и думала: он так намазывает, когда хочет стать невидимым.
— Игорёчек, — Валентина Петровна поставила перед сыном чай нежно, почти ласково, — ты ел вчера нормально? Ты худой стал.
— Мам, я не худой.
— Худой. Вот щёки — смотри, щёки же пропали.
— Щёки на месте.
— Катя, ты его кормишь вообще?
Катя подняла глаза от чашки.
— Он взрослый человек. Кормит себя сам.
— Взрослый! — свекровь засмеялась как-то невесело. — Взрослый, да. Вот и туфли теперь взрослые решения — никто не спрашивает, никто не советуется.
— По поводу моих туфель?
— По поводу всего!
Игорь положил хлеб. Посмотрел на мать, потом на Катю. В его взгляде читалось что-то среднее между усталостью и паникой.
— Мам. Это её туфли.
— А это моя репутация!
— Репутация от туфель не зависит.
— Ты так думаешь! Ты не женщина. Ты не понимаешь, как на тебя смотрят. Как шепчутся. Крёстная Нина — она такого не простит. Она мне потом год будет звонить и спрашивать, зачем невестка пришла в красном.
Катя поставила чашку.
— Валентина Петровна. Туфли красные. Платье белое. Фата белая. Цветы белые. Один элемент — красный. Это не вызов. Это просто туфли.
Свекровь смотрела на неё долго. Потом тихо сказала:
— Ты меня не уважаешь.
И вот это было уже не про туфли.
К обеду приехала крёстная Нина. Никто её не звал — она просто приехала, как стихийное бедствие с пирогом в руках.
— Валечка! — с порога, обнимашки, три поцелуя. Потом увидела Катю. — А, невестушка. Дай погляжу на тебя. Совсем взрослая уже. Ну, показывай платье!
— Нина, ты не представляешь, — начала Валентина Петровна, и Катя поняла: вот оно.
— Что случилось?
— Туфли. Красные.
Нина замерла. Медленно повернулась к Кате.
— Красные?
— Красные, — подтвердила Катя ровно.
— На венчание?
— На него.
Нина выдохнула, как будто услышала о чём-то по-настоящему трагическом.
— Катюша. Милая. В церкви так не ходят.
— Правил о цвете туфель в церковном уставе нет. Я проверяла.
— Ты проверяла! — Валентина Петровна дёрнулась, как от разряда. — Она проверяла, Нин. Она в интернете смотрела, можно ли в красных туфлях в церковь.
— Ну хоть проверила, — вдруг сказал Игорь из коридора.
Все замолчали.
Он вошёл с кружкой кофе. Встал у окна. Смотрел во двор.
— Игорь, — голос матери стал очень тихим, — ты поддерживаешь её?
— Я поддерживаю человека, который хочет надеть конкретную пару туфель на собственную свадьбу.
— На свадьбу! Она же не просто твоя, она...
— Мам. — Он повернулся. — Мне скажи честно: если бы я женился на ком-то другом, и та другая пришла бы в красных туфлях — тебе что, лучше бы было?
Валентина Петровна открыла рот.
— Это не в том дело!
— А в чём?
— В том, что она... она специально. Она с самого начала делает всё наперекор. Меню — переделала. Зал — выбрала сама. Список гостей — половину моих убрала.
— Список мы вместе составляли, — сказала Катя.
— Вместе! Ты так умеешь говорить «вместе», что человек и не замечает, как соглашается.
И вот тут Катя почувствовала что-то горячее под рёбрами. Не злость — точнее. Что-то похожее на момент, когда понимаешь: разговор идёт не о туфлях уже давно. Может, никогда и не шёл.
— Валентина Петровна, — сказала она медленно, — вы хотите, чтобы свадьба была вашей?
— Я хочу, чтобы она была нормальной!
— Или вашей?
Нина деликатно взяла пирог и ушла на кухню.
Гроза разразилась в четыре часа. За окном — настоящая, с громом. В комнате — своя.
Валентина Петровна принесла коробку. Поставила на стол перед Катей.
— Вот. Белые. Твой размер. Я сегодня утром купила, пока вы спали. Красивые, атласные, с камушком. Надень их — и всё, вопрос закрыт.
Катя смотрела на коробку. Потом на свекровь.
— Вы встали утром и поехали в магазин.
— Да.
— Чтобы купить мне другие туфли.
— Да.
— Потому что не можете принять то, что я выбрала сама.
— Потому что думаю о тебе!
— Нет, — сказала Катя тихо. — Вы думаете о себе. О крёстной Нине. О соседях. О том, что скажут. Обо мне вы не думаете совсем.
Валентина Петровна побелела.
— Как ты смеешь...
— Я выхожу замуж за вашего сына. Не за ваше мнение о цвете обуви. Не за репутацию на районе. За него. И если вы не можете принять меня такой — в красных туфлях, с собственным списком гостей, с собственным характером — то это... — голос чуть дрогнул, — это нам надо говорить о другом.
Игорь поставил кружку. Встал рядом с Катей.
— Мам. Слушай меня. Я люблю тебя. Но Катя права. Это наша свадьба.
— Я же только хочу...
— Я знаю, чего ты хочешь. Ты хочешь, чтобы всё было как ты представляла. Но Катя — не твой сценарий. Она живой человек.
— Я тоже живой человек! — в голосе Валентины Петровны неожиданно прорвалось что-то настоящее, не гнев — боль. — Я тридцать лет его растила. Одна. Ты понимаешь — одна, без отца. И я боялась. Всегда боялась, что придёт какая-нибудь... что уведёт его. Что я стану не нужна.
Тишина.
Дождь бил в стекло.
Катя смотрела на неё. Видела — не врага. Видела уставшую женщину с коробкой белых туфель в руках. Женщину, которая боялась.
— Валентина Петровна, — сказала Катя, и голос стал мягче, — я не уводила его. Я рядом с ним. И вы рядом. Это не соревнование.
Свекровь стояла. Коробка дрожала в руках.
— Красные туфли, — произнесла она наконец, почти шёпотом. — Ну почему именно красные?
— Потому что я их хотела с восемнадцати лет. Потому что моя мама говорила, что красное — это несерьёзно. Что нужно быть скромнее, тише, незаметнее. — Пауза. — Я всю жизнь была тихой и незаметной. Вот не хочу больше.
Что-то в лице Валентины Петровны сдвинулось.
На венчание она пришла в красных туфлях.
Крёстная Нина увидела — и промолчала. Потом наклонилась к подруге и шепнула что-то. Валентина Петровна кивнула. Только кивнула.
Когда батюшка читал молитву, Катя почувствовала, что кто-то взял её за руку. Не Игорь — он был рядом, но это была другая рука. Осторожная. Справа.
Валентина Петровна. Взяла за руку и не отпускала.
Катя не повернулась. Просто сжала пальцы в ответ.
После, у выхода из церкви, когда все уже фотографировались и смеялись, свекровь подошла и сказала тихо, глядя в сторону:
— Туфли красивые. Я просто... со страху не разглядела сразу.
— Бывает, — сказала Катя.
— Бывает, — согласилась Валентина Петровна.
И пошла к крёстной Нине — рассказывать что-то, смеяться, держать бокал.
Игорь обнял Катю сзади, уткнулся в макушку.
— Слышала?
— Слышала.
— Это у неё называется «извинилась».
— Я знаю. — Катя посмотрела вниз, на красные туфли в пыли церковного двора. — Я знаю.