Многие изредка заглядывающие в церковь люди жалуются на существование в ней злобных старух, готовых с яростью коршуна наброситься на любого, кто, по их мнению, недостаточно благочестив. И ладно бы просто смотрели искоса, так нет же – шипят, словно змеи подколодные, отравляя своим ядом редкие минуты духовного просветления. "Куда без платка явилась, бесстыдница?" – цедят сквозь зубы одни. "Левой рукой свечку ставишь, окаянная!" – ворчат другие. "Свои огарки дома жги, а здесь покупай, нечего дармовщиной пользоваться!" – шипят третьи. "К алтарю спиной повернулась, еретичка!" – гремит над ухом, словно гром среди ясного неба. И ведь, что самое обидное, доброжелательных прихожан, готовых с пониманием отнестись к чужой неловкости или незнанию, гораздо больше, но их тихий свет меркнет в тени этих громогласных фурий. Злоба в месте, где по идее должна царить любовь, отбивает всякую охоту возвращаться.
Сами священники, как могут, пытаются бороться с этим явлением, но, как правило, безуспешно. Один мой знакомый батюшка, отец Николай, не раз жаловался, что эти самые "бабульки" чувствуют себя в храме полновластными хозяйками. Словно в свой клуб по интересам приходят, где зорко следят за соблюдением устава, а всех "чужаков" встречают в штыки. И ведь ведь что интересно, часто это – люди, убеленные сединами, прожившие долгую жизнь, казалось бы, накопившие мудрость и смирение. Но нет, вместо этого их сердца, словно старые сундуки, полны осуждения и злобы.
Отец Николай рассказывал мне один случай, свидетелем которого стал сам. Однажды, во время службы, его друг, отец Сергий, кадил храм. Вдруг он заметил молодую пару, вошедшую в церковь. Девушка была в джинсах и без платка. Старуха, стоявшая у входа, тут же что-то зашипела ей вслед, указывая сначала на голову, потом на ноги. Парочка, смутившись, тут же вышла. Отец Сергий, недолго думая, передал кадило дьякону и, подхватив рясу, бросился за ними вдогонку. Пробегая мимо все той же испуганной бабки, он, не останавливаясь, размашисто осенил ее крестом и почти прокричал: "На месяц от причастия отлучаю! Чтобы духу твоего здесь не было!".
Затем он догнал смущенную пару, долго извинялся, убеждал их вернуться, объяснял, что не все прихожане таковы, и что настоящая вера – это любовь и милосердие, а не злобное осуждение. В конце концов, ему удалось уговорить их. Они вернулись в церковь, немного смущенные, но все же решившиеся продолжить знакомство с духовной жизнью. Отец Сергий же, убедившись, что все в порядке, вернулся к службе, словно ничего и не произошло.
"Молодец, – сказал тогда отец Николай, – я бы, наверное, так не смог. Слишком долго возился бы с уговорами. Но надо, ох как надо пресекать такое хамство на корню!"
Он задумчиво посмотрел в окно, где за косым дождем едва проступали очертания старой колокольни. Я знал, о чем он думает. О том, как сложно порой бывает нести свой крест, когда вокруг столько соблазнов, искушений и человеческой злобы. О том, как важно оставаться человеком, даже когда очень хочется ответить злом на зло.
А еще среди священников ходит одна забавная история, своего рода притча, о том, как одна особо ревностная прихожанка обратилась к настоятелю с просьбой благословить ее на подвиг юродства.
Отец Василий, настоятель храма, был человеком простым и прямолинейным. Он посмотрел на нее внимательно, окинул взглядом ее набожно поджатые губы, ее фанатично горящие глаза и ответил: "А что тебя благословлять, матушка? Ты и так, поди, дура".
Сказать, что просительница была шокирована, – это ничего не сказать. Она, видимо, ожидала услышать слова поддержки, восхищения ее духовным порывом, может быть, даже благословение на ношение вериг и бродяжничество. Но никак не оскорбление в лицо.
После секундной паузы, в течение которой она переваривала услышанное, на ее лице отразилась вся гамма чувств – от изумления до ярости. Она густо покраснела, ее глаза наполнились слезами, а из груди вырвался сдавленный стон.
"Не богодуховный ты, батюшка!" – прошипела она, словно змея, и, презрительно плюнув на пол, гордо удалилась, хлопнув дверью так, что задрожали стекла в окнах.
Отец Василий лишь вздохнул и покачал головой. Он знал, что эта история еще долго будет гулять по приходу, обрастая новыми подробностями и домыслами. Но он ни о чем не жалел. Он считал, что иногда нужно говорить правду в лицо, даже если она кажется жестокой. Особенно когда речь идет о духовном помрачении, о фанатизме, прикрывающемся благочестием.
Потому что юродство – это не просто придурь и эпатаж. Это особый духовный подвиг, требующий не только внешней эксцентричности, но и глубокого смирения, любви к Богу и людям, готовности принять любые оскорбления и унижения. А эта женщина, как он полагал, хотела лишь выделиться, привлечь к себе внимание, почувствовать себя выше других. И в этом, по его мнению, не было ничего святого.
Он подошел к окну и посмотрел на улицу. Дождь усилился, превратив город в сплошную серую массу. Он подумал о том, как часто люди ищут Бога не там, где Он есть на самом деле. Ищут в обрядах, в ритуалах, в строгом соблюдении правил, забывая о главном – о любви, о милосердии, о прощении. О том, что вера – это не просто набор догм и предписаний, а живое чувство, которое должно согревать сердце и освещать путь.
Он вспомнил слова апостола Павла: "Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто". И понял, что именно этого не хватает многим из тех, кто с таким рвением стремится к внешней религиозности. Любви. Просто любви к ближнему.
Он перекрестился и вернулся к своим делам. Впереди его ждали исповедь, требы, беседы с прихожанами. Работа, которая никогда не заканчивается. Работа по спасению душ человеческих. Тяжелая, но необходимая.
После обеда я зашел к отцу Николаю выпить чаю. Застал я его за чтением какой-то объемистой книги в старинном кожаном переплете. Увидев меня, он отложил книгу в сторону и радушно пригласил к столу.
"Что читаешь, батюшка?" – поинтересовался я, присаживаясь на предложенный стул.
"Да вот, – ответил он, – жизнеописание одного старца. Очень поучительная история".
Он налил мне в чашку душистого травяного чая и протянул тарелку с домашним печеньем.
"Знаешь, – сказал он, задумчиво глядя на меня, – иногда мне кажется, что мы, священники, – как врачи. Только лечим не тело, а душу. И болезни у нас тоже разные бывают. У одних – гордыня, у других – зависть, у третьих – злоба. А задача у нас одна – помочь человеку исцелиться, найти путь к Богу. И, как и в медицине, не всегда удается это сделать. Но мы должны пытаться. Всегда".
Он замолчал, словно погрузившись в свои мысли. А я сидел и слушал его, понимая, что передо мной – не просто священник, а настоящий пастырь, искренне переживающий за свою паству. Человек, который отдал свою жизнь служению Богу и людям.
Вечером, возвращаясь домой, я думал об этих двух историях. О злобных старухах, терроризирующих прихожан, и о юродивой, мечтающей о подвиге. О священнике, отлучившем от причастия за хамство, и о настоятеле, назвавшем дурой просительницу благословения. О сложностях духовной жизни, о противоречиях веры, о человеческой природе, полной как добра, так и зла.
И понял, что нет простых ответов на сложные вопросы. Что вера – это не просто свод правил и ограничений, а постоянный поиск, постоянная работа над собой, постоянное стремление к совершенству. И что на этом пути неизбежны ошибки, падения, разочарования. Но главное – не останавливаться, не терять надежду, не забывать о любви. О той самой любви, которая, по словам апостола Павла, "долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит".
И, может быть, именно в этой любви и заключается истинный смысл веры.
