Я смотрела на экран телефона, где мама написала: «Петя на работу ездить должен, поэтому машину взяла». Восемьдесят тысяч рублей. Я просила восемьдесят тысяч на операцию Кате — моей дочери, её внучке. А мама взяла кредит на автомобиль. Для Пети. Моего младшего брата, которому двадцать четыре года.
Палец завис над клавиатурой. Я хотела написать что-то злое, но вместо этого заблокировала экран и положила телефон экраном вниз на стол. На кухне шипело масло — Катя жарила сырники, прихрамывая от плиты к холодильнику. Левая нога короче правой на три сантиметра. С рождения. Операцию можно было сделать в пять лет, потом в десять, мы пропустили оба окна — денег не было. Сейчас Кате четырнадцать, и врач сказал: последний шанс. Дальше только протезирование.
— Мам, ты есть будешь? — Катя обернулась, держа лопаточку. Светлые волосы собраны в хвост, джинсы висят — худая, как тростинка.
— Угу, — я встала, подошла к окну. За стеклом мелкий октябрьский дождь превращал двор в серую акварель.
Петя на работу ездить должен. Петя работает курьером в службе доставки, зарабатывает тридцать тысяч в месяц. Живёт с мамой, не платит за квартиру, за еду. Мама его кормит, стирает, гладит рубашки. А я снимаю однушку за двадцать две тысячи, работаю медсестрой в поликлинике за сорок пять, и каждый месяц откладываю по пять-семь тысяч на операцию. Полтора года копила. Шестьдесят восемь тысяч собрала. До восьмидесяти не хватало.
— Ты плачешь? — Катя поставила передо мной тарелку с сырниками.
— Нет, — я провела рукой по лицу. — Просто устала.
Она села напротив, налила чай. Мы ели молча. Катя жевала медленно, задумчиво, потом спросила:
— Бабушка не дала?
Я кивнула.
— Понятно, — Катя пожала плечами. — Ничего, я ещё год потерпеть могу.
Мне стало физически больно. Не от жалости — от злости на себя. Что я, взрослая женщина тридцати восьми лет, не могу заработать восемьдесят тысяч рублей за полтора года. Что прошу у мамы. Что дочь моя говорит «потерпеть могу» про свою ногу.
Вечером я позвонила маме. Она ответила не сразу, голос был весёлый:
— Ну что, Лен?
— Мам, а сколько кредит-то взяла?
— Пятьсот пятьдесят. Машинка хорошая, подержанная, но целая. Петя так рад, ты бы видела.
Пятьсот пятьдесят тысяч. Я закрыла глаза.
— Мам, восемьдесят тысяч — это меньше двух месяцев платежа по этому кредиту.
— Лена, ну ты же понимаешь. Пете на работу надо. А Катя... ну она же уже привыкла. И вообще, говорят, операции эти опасные, вдруг что-то пойдёт не так?
Я положила трубку, не попрощавшись. Села на диван, обхватила колени руками. Привыкла. Катя привыкла хромать. А Петя привык, что мама решает все его проблемы.
Через неделю мама прислала фотографию: Петя стоит у серебристой «Лады Гранты», широко улыбается. Подпись: «Мой мальчик теперь с машиной!» Лайков — сорок два. Комментарии: «Молодец!», «Красавчик!», «Счастья на дорогах!».
Я посмотрела на свою страницу. Последний пост — три месяца назад, фотография Кати на озере. Без комментариев.
Я не стала ничего писать маме. Просто удалила её из друзей и заблокировала номер. Не из мести — из самосохранения. Потому что каждый её звонок теперь был бы про Петю и его машину, про то, как ему удобно, как он молодец, как быстро доставки развозит.
Зато я сделала другое. Пошла к заведующей поликлиникой и попросила дополнительные смены. Потом устроилась ещё на полставки в частную клинику — ночные дежурства. Спала по четыре часа, пила кофе литрами, но за три месяца закрыла недостающую сумму.
В январе Катю прооперировали. Операция длилась шесть часов. Я сидела в коридоре, пила воду из автомата и смотрела в стену. Когда хирург вышел и сказал: «Всё хорошо», я не заплакала. Просто кивнула и спросила: «Когда можно к ней?»
Катя лежала бледная, с капельницей в руке. Открыла глаза, улыбнулась слабо:
— Привет, мам.
— Привет, зайка.
— Теперь буду как все?
— Теперь будешь как все.
Она снова закрыла глаза. Я сидела рядом, держала её за руку. Тёплую, живую руку.
Маму я разблокировала через полгода. Не потому что простила — просто поняла, что злость отнимает силы, которые мне нужны на другое. Она позвонила сразу, голос был обиженный:
— Ты чего номер-то заблокировала?
— Так надо было, — я сказала спокойно.
— Петя, кстати, машину разбил. Небольшая авария, но ремонт дорогой. Я оплачиваю по частям.
— Понятно.
— Лен, ты могла бы помочь? Ну хоть немного?
Я посмотрела на Катю. Она сидела на полу, делала растяжку — врач сказал, нужно разрабатывать ногу. Обе ноги теперь одинаковые. Она больше не хромает.
— Нет, мам. Не могу.
— Ну ты же...
— Не могу, — я повторила. — Прости.
Положила трубку. Села рядом с Катей на пол.
— Бабушка? — спросила она.
— Бабушка.
— Про деньги?
— Про деньги.
Катя кивнула, продолжила тянуться. Я смотрела на её ноги — ровные, здоровые — и думала, что у каждого из нас свой Петя, которому мы возим на машине жизнь. Только вопрос в том, кого мы выбираем сажать за руль.