Эту историю мне поведал Ванька по прозвищу Джон. В те годы он был крепким малым, но после той ночи в его глазах поселился холодный, рыбий блеск, а волосы тронула ранняя седина.
Деревня встретила его после армии тишиной, которая казалась болезненной. Почти все разъехались, а те, кто остался, будто заживо законсервировались в своих избах. Только две подруги — тихая Оля и хищная, порочная Наталья — напоминали о прежней жизни. Наталья липла к Джону, заглядывала в окна, но он не видел в её красоте ничего, кроме гнили. Его сердце болело по Ольге, которая теперь катала чужую коляску, баюкая плод своей поспешной верности другому.
В ту ночь Джон решил утопить тоску в дедовом самогоне. Старик варил не просто пойло — это был мутный настой на сорных травах, который выжигал мысли и заставлял видеть мир через дрожащее марево. Окосев от дурмана, Джон не пошел спать. Ноги сами повели его к «Черному омуту» — озеру, о котором в деревне старались не говорить после заката.
Луна висела над водой, как бельмо на глазу покойника. Воздух у озера был тяжелым, пахнущим тиной и чем-то приторно-сладким, напоминающим забытое на солнце мясо.
Джон присел на корягу, уронив тяжелую голову на ладони. Плеск воды вырвал его из забытья. В десяти метрах от берега, залитая мертвенным светом, стояла женщина. Нагая, она застыла по пояс в воде, обращенная к нему спиной. В пьяном угаре Джону почудились очертания Натальи.
— Решила поиграть, стерва? — прохрипел он, сбрасывая одежду.
Он вошел в воду. Озеро не было холодным — оно казалось маслянистым и густым, словно облепляло кожу невидимыми нитями. Подойдя почти вплотную, Джон коснулся её плеча. Его пальцы не ощутили тепла — рука погрузилась в нечто склизкое и рыхлое, как мокрый картон.
Она начала поворачиваться. Медленно, с отчетливым хрустом шейных позвонков.
То, что он принял за спину, оказалось месивом из спутанных волос и озерной грязи. Лицо девушки было чудовищно раздуто, кожа — цвета кухонной тряпки, покрытая черными трупными пятнами. Вместо глаз в глубоких глазницах копошилось что-то живое, а щеки обвисли лоскутами, обнажая желтоватые челюсти.
Она открыла рот. Из него не вырвался крик — лишь утробное бульканье и звук, похожий на то, как сухая кость скребет по ржавому железу:
— Ма-а-акси-и-им...
Джон хотел закричать, но легкие будто наполнились ледяной водой. Он не мог пошевелиться. Тварь протянула к нему синие пальцы с облезшими ногтями. Её «улыбка» была разрывом гнилой плоти.
— Ты пришел... Максим... Мы ждали внизу... холодно...
От неё веяло не просто смертью, а безнадежностью. В этот миг Джон понял: она не видит его. Она смотрит сквозь него, в ту бездну, которую принесла с собой со дна.
Каким-то чудом оцепенение спало, когда ледяная ладонь коснулась его щеки, оставляя на коже след из черной слизи. Джон вылетел на берег, не чувствуя ног. Он бежал через лес, ломая ветки и не замечая, как колючки рвут его кожу.
Наталья, курившая на крыльце, позже рассказывала, что видела, как Джон перелетел через двухметровый забор, словно за ним гналась стая волков. Он бился в дверь дедова дома, сдирая ногти в кровь и воя по-собачьи:
— Откройте! Она идет! Она зовет!
Уже в доме, прижимая к груди икону и хлебая самогон прямо из горлышка, Джон услышал от бабки правду.
— Оксанка это, — прошептала старуха, крестя углы. — Та, что три года назад в воду ушла, когда её учитель, Максимка, с пузом бросил. Родители за порог выставили, позору побоялись... Вот она и ищет его. Только глаза у неё теперь озерные, не видят они разницы между живыми.
Бабка замолчала и посмотрела на Джона с жалостью:
— Ты, Ваня, теперь к воде не ходи. Она твой запах запомнила. Раз назвала Максимом — значит, дождется. Утопленницы, они ведь терпеливые. У них впереди целая вечность.